Владимир Малыгин – Крылья Империи 2 (страница 8)

Таким и нашёл меня в ангаре Кованько, в нательном мокром белье, продрогшего до синевы.

– Орёл! – хмыкнул, оглядел меня с ног до головы. – Докладывай, как слетал?

– Ваше превосходительство, – вытянулся и приступил к докладу. – Полёт в обе стороны прошёл нормально, техника отработала без замечаний.

Кованько покосился на мои босые ступни, я переступил с ноги на ногу, поёжился.

– Да грейся ты уже, – полковник махнул рукой и подтянул к себе серую промасленную скамейку. Прямо так, ничего не подложив под, г-м, шинель, плюхнулся на неё и мрачным голосом проговорил:

– Что нормально слетал, и техника отработала без замечаний, это хорошо. Плохо то, что там, – он с многозначительным видом покосился куда-то на крышу ангара. – Уже обо всём знают. Так что одевайся и поехали. Вызывают нас обоих.

– Мокрое же всё, – возопил.

– Ничего, потерпишь, – встал со скамейки полковник. Понаблюдал за моей несчастной физиономией, покряхтел, с какими потугами я пытаюсь в мокрый комбинезон влезть и смилостивился. – Хорошо, дома переоденешься.

– Кто хоть вызывает? – пользуясь тем, что начальник немного оттаял, задал самый главный для меня вопрос. – Сам?

– К великому князю поедем, – после короткой паузы всё-таки соизволил ответить Александр Матвеевич. – И мой тебе совет, Николай Дмитриевич, ты уж не перечь там, выслушай спокойно, что тебе скажут.

Я лишь кивнул головой в ответ. А что? Совет ведь дельный, я и сам не собирался что-то лишнее говорить. Но и достоинство своё тоже блюсти намерен, от принципов отступать не собираюсь. Тут же как? Спросят за дело – отвечу. А если выговаривать за что-то пустое вроде тех надуманных обвинений начнут, так по обстановке ориентироваться буду…

Глава 4

Мария Фёдоровна, императрица и по совместительству жена и мать, с утра была не в духе. Не в духе, это ещё слабо сказано, она просто кипела от возмущения после вчерашнего позднего разговора с Ольгой. Своенравная девица ни за что не хотела понимать, что своими необдуманными поступками дискредитирует императорскую семью в глазах общественности.

– Ну какой общественности, mamá? Это наше-то спесивое окружение общественность? Которое так и трётся вокруг тебя и papá, лебезит в жалких попытках заслужить хотя бы малую толику вашего благосклонного внимания и получить от этого хоть какие-то преференции, – возражала дочь. И легкомысленно добавляла. – И о каких поступках конкретно ты говоришь? Не понимаю. Что-то я ничего плохого в своих действиях не нахожу.

– А твои прогулки с младшим Шепелевым в Гатчине? Что ты на это скажешь?

– Я тогда немного заблудилась, и князь любезно согласился меня проводить, – не растерялась с ответом Ольга и победно улыбнулась.

Видимо, та прогулка оставила о себе приятные воспоминания, раз дочь так расцвела. Мария Фёдоровна недовольно поджала губы:

– Проводил? – взглянула строго. – Под ручку? На виду у всех?

Но дочь не обратила никакого внимания на строгий взгляд маменьки. И недовольно поджатые губы тоже проигнорировала, не до того ей было, чтобы замечать все эти мелочи. Она продолжала думать о чём-то своём и тихонечко улыбаться этим своим мыслям.

– Было скользко, я даже один раз упала, – вспомнила о столкновении и последующем своём падении на снег, и краска смущения залила щёки. – Николай Дмитриевич оказался настоящим рыцарем, самым галантным образом подал мне руку и помог встать. И потом просто вынужден был взять меня под руку.

– Господи, какой ещё рыцарь? Откуда ты это взяла? Опять начиталась этих своих бульварных романов! – рассердилась Мария Фёдоровна. – А эти твои выходки! Почему опять от охраны убежала? Ты же взрослая девушка, а иногда ведёшь себя, как ребёнок.

– Как кто? – упрямо вскинулась Ольга и нахмурила брови. И стала удивительным образом похожа на своего отца в гневе. – Я давно уже не ребёнок. С кем хочу, с тем и гуляю. И разве в Гатчине настолько опасно гулять, что обязательно нужна охрана?

– Не уводи разговор в сторону! Нельзя быть такой упрямой и своенравной. Ты должна служить примером своим подданным и, в отличие от них, от простых людей, не можешь поступать так, как тебе хочется. Положение обязывает, сколько раз можно повторять одно и то же? А ты что делаешь? Какой-то молодой человек позволяет себе с тобой всякие вольности. Не с кем-нибудь, а с великой княжной! Стыдно!

– Никакие вольности он не позволял. И вообще, ты сейчас о чём говоришь? О каких именно вольностях?

– М-м, – замялась Мария Фёдоровна. Пошедший не туда разговор перестал ей нравиться. Но она не была бы императрицей, если бы не умела находить выход из любого неловкого положения. – Ты что, не могла найти себе кого-то лучше, чем этот нищий поручик из захудалого провинциального рода?

– Вы же сами ездили смотреть на показательные выступления князя. И даже личной аудиенции удостоили тогда в ложе, не так ли? Что изменилось с тех пор? А в газетах пишут, что нищим он стал после того, как papá…

– Ольга! – мать строгим голосом оборвала дочь на полуфразе. – Верить всему тому, о чём пишут бульварные газетёнки, верх легкомыслия. И вообще, почему ты читаешь эту жёлтую прессу? Странный выбор. Газеты, романы…

– Я хочу быть в курсе того, чем живёт наша империя. И если эти, как ты говоришь «бульварные газетёнки» не закрывают, значит, они для чего-то нужны. Между прочим, в них пишут, что papá поступил несправедливо, когда отобрал у Николая Дмитриевича его же собственное имущество. И, кстати, чем тебе романы не нравятся? Какой вред они несут? Это же просто развлекательное чтиво.

– Если твой отец так поступил, значит, он вынужден был сделать именно это. Ты же не знаешь всех причин такого решения и уже делаешь скоропалительные выводы, – императрица, а сейчас она выступала именно в этой роли, встала и с осуждением посмотрела на дочь, сверху вниз. – Жаль, что я напрасно надеялась на твоё благоразумие. С этого дня я запрещаю тебе читать любую бульварную прессу. И встречаться с этим мальчишкой тоже запрещаю. Ты меня поняла?

– Но, mamá, – воскликнула Ольга и сжала кулачки. – Ты ещё запрети мне из своей спальни выходить!

– Если это пойдёт тебе на пользу, обязательно запрещу, – холодом в голосе императрицы можно было воду замораживать. – Пора подыскивать тебе подходящую для замужества пару. Это сразу заставит тебя повзрослеть.

– Но-о, – такого завершения разговора Ольга не ожидала и явно растерялась. Однако быстро взяла себя в руки, упрямо сжала губы и приподняла подбородок. Строгий взгляд матери встретила своим, упрямым, не отвела глаз в сторону.

Мария Фёдоровна, императрица в данную минуту, но никак не мать, вышла, плотно притворив за собой дверь. Ольга же продолжила какое-то время сидеть, потом медленно встала, подошла к окну и уставилась долгим, ничего не замечающим взглядом, куда-то вдаль. Через несколько минут шумно выдохнула и решительным голосом произнесла:

– Это мы ещё посмотрим!

А Мария Фёдоровна в этот момент раздумывала, каким образом разрубить этот Гордиев узел с поручиком. Поручиком? А служит он в Гатчинской школе, где начальником этот, как его? Кованько! Государыня удовлетворённо улыбнулась, довольная своей памятью – она её снова не подвела. А над Кованько кто стоит? Сандро! Значит, надо обязательно поговорить с Александром, кровь не водица, разбавлять её нельзя…

***

Почему-то думал, что поедем в Зимний, и оттого удивился, когда от Адмиралтейства повернули налево и поехали по Галерной. Не ожидал, что великий князь примет нас в своём дворце.

Проехали в арку, остановились у парадной.

– Николай Дмитриевич, не стоит заставлять ждать великого князя, – поторопил меня Кованько и не дал осмотреться. Но успел увидеть справа открытые ворота и стоящие внутри просторного помещения сверкающие лаком автомобили. Импортные, между прочим.

Внутри прислуга приняла на руки верхнюю одежду и предложила немного подождать, пока великому князю доложат о нашем появлении. Ожидание не затянулось. Совсем скоро нас проводили в кабинет.

Я немного нервничал. И совсем уж не ожидал, когда великий князь с выражением вселенской скуки на лице сквозь зубы поинтересовался, чему такому я все эти месяцы учил выпускников нашей Школы, если они летать не умеют? Дурака валял?

Прямо так и сказал. И нет, я не ошибся. Не спросил, а именно что сказал. Словно непреложный факт констатировал. Не поднимая головы, не отрывая взгляда от каких-то бумаг на столе. Без приветствия, без вежливого обращения, словно с последней кухаркой или дворником разговаривал, этак пренебрежительно, цедя слова сквозь зубы или через губу. Хозяева земли русской, что б их перевернуло! Не хозяева, а господа, а мы для них что-то вроде рабов, так получается?

Сказать, что я был ошарашен от подобного начала разговора, значит, ничего не сказать. И от начала разговора, и от тона, каким это было сказано, я был просто взбешен. Но это было холодное бешенство, расчётливое. Подобное пренебрежение нельзя терпеть, оно раньше к сатисфакции приводило. Стоп! А почему только раньше? Чем «сейчас» от «раньше» отличается? Он ведь точно такой же дворянин, как и я. Только чуть повыше в сословных записях стоит. И что из этого? Да ничего! Нет, довольно Романовым об меня ноги вытирать, больше я никакого хамства и притеснения терпеть не намерен. И терять мне нечего, я уже ТАМ всё потерял.