Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 94)
И, как финал этой нечаянной метанойи, на внешней стене перед садом стоит «Беседка любования луной», где взору, уставшему от скученности сада-лабиринта, открываются дали окрестных долин и холмов. В вечерних сумерках очертания ландшафта кажутся не то руинами древних городов, не то неведомыми чудовищами, и эти метаморфозы – тоже часть игры родовой жизни. Прямо над головой из фиолетового покрывала неба выступает бледный серп луны. В миг последнего освобождения сознание прозревает, что оно навеки опутано пеленами «Дао-матери», и ему заповедано жить в
В калейдоскопе достопримечательностей Шаньси выделяется деревня под названием Дунбицунь. Деревня старинная, свое происхождение ведущая от крепости времен династии Суй (рубеж VI–VII вв.). Эта крепость и сегодня стоит на южном краю деревни, уже обросшая храмами и непременной театральной сценой при них. Под крепостью сохранились прорытые еще в те стародавние времена подземные ходы. На другом, северном, конце деревни – еще один комплекс укреплений с храмами и башнями. Между ними и лежит деревня, обнесенная высоким, почти отвесным валом. Мягкий, хрупкий лёсс крепко держит форму.
Главный храм крепости посвящен богу с экзотическим именем Кэгань. Очень похоже на тюркского кагана. Вообще говоря, поклонение иноплеменному воителю широко распространено в местном фольклоре. Известно, что в начале VI в. здесь действительно расселялись тюркские племена, а до них в этих краях обитали кочевники сюнну. Еще одно напоминание о не очень видном, но крайне важном обстоятельстве: на Лёссовом плато, этой «колыбели» китайской цивилизации, с глубокой древности соседствовали и смешивались разные народы, земледельческие и кочевые. История же Шаньси – хорошая иллюстрация силы и жизненности империи в евразийской перспективе.
В Дунбицунь удивляет полное отсутствие туристского гламура. Нигде не увидишь перекрашенной или обновленной детали, нет даже безграмотных англоязычных надписей. Деревня закована в камень, как воин в панцирь, и камень не простой, а «древний». Здесь все настоящее, старинное: и узкие улочки, выложенные грубыми булыжниками с полным равнодушием к удобству пешеходов, и высокие, щербатые, пыльные стены, и обложенный каменными плитами пруд у дороги с покосившимся тополем-патриархом в два обхвата. Дома стоят спинами друг к другу, словно укрывая толстыми стенами и массивными карнизами свое священное интимное пространство – семя жизни. Там же внутри спрятаны все украшения и благие символы: они предназначены только для жильцов дома. Нет даже сувенирных лавок. Только в одном месте три пугливых сестренки у крыльца продают какую-то мелочь. Стойкое ощущение заброшенности и запущенности, усиливаемое присутствием всюду полуразвалившихся, занесенных лёссом построек, плавно переходящих в уступы лёссовых холмов. Царство аскетически-суровой древности, которая, правда, существует не сама по себе, а как бы рассеивается в массе Земли.
Дунбицунь стоит на туристическом маршруте, и все окрестные достопримечательности превращены в культурные аттракционы. Отчего же она оказалась не по зубам современному китайскому турбизнесу? Не хватает денег? Но их сейчас на развитие туризма в Китае не жалеют. Может быть, дело в том, что Дунбицунь настолько целостна и естественна в ее заброшенности, что проектировщики просто не решаются взяться за ее «благоустройство»? Но цельность эта совершенно особенная. Дунбицунь явно строилась, как положено деревне, стихийно, без намека на регулярную планировку или центр, нет даже, как в усадьбах богатых кланов, претензии на внушительный и прекрасный вид. Нет и однородности в застройке: крепости, и жилые кварталы остались друг для друга случайными придатками. Но корень проблемы, думаю, в самой природе каменного «панциря» деревни. Камни, из которых сложены стены и заборы, которыми вымощены улицы и заделаны всевозможные дыры, как-то не складываются в законченную форму и, скорее, выставляют напоказ свою вещественную сторону, свою дикую «каменность», как нищий свои язвы. Да, жители деревни с необыкновенной тщательностью заделали все пустоты их жилого пространства, но сделали это очень невнимательно, не сказать беспечно, словно работали дети. Камни разных цветов и форм кое-как навалены друг на друга, стены кривятся и горбятся, точно пляшущие мужички на деревенском празднике. Да и план деревни с ее кривыми улочками, уходящими в никуда, никак не складывается в схему. На всех уровнях и во всех нишах жизни царит первозданный – чисто по-китайски! – хаос. А к хаосу как подступиться? У него нет ни начала, ни конца, ни переда, ни зада. Древний хаос – как древняя мумия: тронь ее – и вмиг рассыплется в прах.
Ролан Барт противопоставляет «произведение» и «текст». В первом случае слова образуют литературную форму, во втором смысл разлагается на письмена. Китайская словесность, несомненно, ближе ко второй тенденции. Недаром писцы Древнего Китая скрупулезно (хотя часто неточно, и это тоже примечательно) подсчитывали число знаков в каждой главе книги. А вокруг определения даосского канона «Дао Дэ цзин» как «книги в пять тысяч слов» сложился целый клубок легенд и толкований. То же с китайским телом: оно предстает совместностью соматических «точек» или даже сотен пор, которые играют ключевую роль в духовно-соматической практике тех же даосов.
В очередной раз взгляд путешествующего по лёссовому плато проваливается в «преизобильную пустоту», которая есть зазор, неопределимая (не)стыковка между вещами. В этой щели самого бытия уже не физическим взглядом и не умом, а каким-то внутренним узрением постигаешь тот традиционный для китайцев жизненный идеал, который они называли «небесной оставленностью». В небесном лоне жизни вещи возвращаются к их чистой вещественности, культура сходится с природой. Китайский мудрец «покоен, как кусок земли», и «уподобляется своему праху». Могила – наш неизбежный удел: «Вся земля – большая могила» (Розанов). Но могила не есть конец. Рассеивание вещей в прах – только видимая сторона превращений. В мире превращений ценны только нюансы, не поддающиеся регулированию. Рассеивание фокуса, соскальзывание в нюанс – вот неподдельные вестники нового. Вмешательство человека здесь не требуется. Не это ли чувство избыточности новодельщины, живущее в китайцах наряду с их детской любовью к новым вещам, остановило руку местных дизайнеров, когда они задумывали «реставрацию» Дунбицунь? Ведь одно дело переделывать природу ради развлечения, а другое – восстанавливать нечто, не имеющее «первоначального облика».
Дунбицунь жива и реальна своей «утонченной метаморфозой»: возвращением к всевместительному покою Земли. Переменой, которая ничего не меняет, а только все восстанавливает в потенции необозримо-пустотной цельности. С вещей совлекаются покровы, и мир возвращается к земному праху. Нигде больше земля не обнажает себя так смело и откровенно, как здесь, на Лёссовом плато, где она словно встает на дыбы и обретает вертикальное измерение. И нигде в Китае не почитают землю так преданно и усердно: на каждой улице к стене приделан алтарь с глиняной статуей божества земли (таков же главный здесь бог Кэгань), и повсюду в отвесных склонах холмов, как в живой плоти земли, устроены пещеры побольше с такими же алтарями. А пустота пещеры указывает на метаморфозу самой Земли, ее высшее назначение: быть прообразом Неба. Недаром в притче Чжуан-цзы сказано, что земля прозрачна и мудрый прозревает в земной массе небесную пустоту.
Нужно понять: в Китае не просто некуда ездить, там еще и не на что смотреть. Там нужно переживать превращения.
В Шаньси есть богатая традиция скульптуры разных жанров и эпох. В этот раз я посетил три выдающихся памятника этого искусства: даосский пещерный храм на горе Луншань (Драконья гора), Цзиньское святилище в окрестностях Тайюаня и монастырь Шуанлиньсы близ Пинъяо. Но сначала несколько слов об особенностях китайской скульптуры.
В Китае скульптура не считалась высоким искусством, и там не сложилась теория ваяния, которая могла бы предоставить эстетические критерии для оценки скульптурных изображений. За редким исключением мы даже не знаем имен создателей статуй. Тому есть несколько причин. В ваянии слишком важны материальная сторона искусства, элемент ремесленничества и физического труда, чтобы оно могло угодить вкусам ученой элиты Китая, приверженной «недеянию» и одухотворенной легкости творчества. Кроме того, скульптура в Китае так и не порвала с наследием первобытной магии: скульптурные образы в Китае служили религиозным или квазирелигиозным (если считать таковыми конфуцианские идеалы) представлениям и обрядам, выполняли не эстетическую, а прежде всего практическую функцию. Их ценили за то, что они воплощали в себе святость, способную одаривать благодатью и защищать от нечисти. Но конфуцианская элита Китая, воспитанная в духе этического, светского по природе рационализма, относилась к подобным взглядам с опаской и скепсисом. Скульптуру она скорее терпела, чем любила.
Отсюда коренной, врожденный изъян китайской скульптуры: последняя, строго говоря, едва ли может считаться таковой, поскольку не является пластически законченной формой. Что и удостоверяется со всей наглядностью пренебрежением китайских скульптуров к пропорциям и пластической цельности тела. Последнее служит только куклой, знаком идеи или воли, а потому выстругивается из дощечки (фигурки в древних захоронениях), собирается из готовых частей (гвардейцы Цинь Шихуана) или намазывается на деревянный шест (терракотовые скульптуры в храмах), имеет чрезмерно длинные руки или плоский торс и т. д. Традиция создания гигантских статуй демонстрирует равнодушие к естественной перспективе и даже намеренное ее отрицание. Скульптуры, как и все образы китайского искусства, принадлежат миру сновидений или, если быть точным, просветленного сна, когда все оказывается одинаково близким и далеким.