Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 88)
Между тем в западной части монастыря, в десятке километров от восточной, высится «могильный холм Лао-цзы» с таинственно-бездонной пещерой, где даосский патриарх провел в медитации свои последние дни и, согласно одному преданию, там же бесследно исчез. Вход в пещеру опоясан «небесными письменами» – надписью из шифрованных иероглифов, в которой сообщаются секреты даосского «взращивания жизни». Между тем еще в 1956 г. местные власти, оценившие пропагандистский потенциал этого места, «открыли» здесь могилу великого даоса, поставив при ней памятную стелу.
Тайну своей жизни Лао-цзы запечатал тайной своей смерти. Эту тайну можно написать и даже расписать, но ее нельзя прочитать. Но, может быть, о ней скажут небеса? В день, когда мы поднялись к пещере Лао-цзы, с вершины его холма открывался невероятно живописный вид: из склонов соседних гор вытекали струйки белого тумана и сворачивались гигантскими клубами, уплывавшими в серый небосвод. Казалось, в этом ущелье земля и небо сливались в один извилистый, как спираль Великого Дао, путь, в одну нерукотворную
А на полпути между двумя отделениями монастыря стоит накренившаяся как Пизанская башня пагода из желтого кирпича. Ее построили в VII в. по приказу императора танской династии в месте, которое в памятной надписи при пагоде названо Царством Великое Цинь (Дай Цинь го). Так древние китайцы называли Римскую империю. В Древнем Китае эту загадочную страну на дальнем Западе считали во всем подобной Срединному царству: тамошние жители выделялись ученостью и благонравием, одевались в шелка, ездили по прямым, ровным дорогам с почтовыми станциями и т. д. А назвали это место Великим Цинь, наверное, потому, что здесь в Раннее Средневековье существовала большая община выходцев из самых дальних стран западного края. Среди них были христиане несторианского толка. Именно здесь уже в XVII в. католические миссионеры обнаружили каменную стелу с надписью на китайском и сирийском языках, в которой рассказывалось о местной христианской общине. Оригинальную плиту давно перевезли в Сиань, рядом с пагодой стоит ее копия. И кстати, не для того ли построили пагоду, чтобы гостям с Запада было где помолиться?
Если Шелковый путь по факту – безлюдная пустыня, то по своим последствиям он – многолюдное торжище, пространство человеческого общения, праздник жизни. Рассматривая экспонаты исторического музея в городе Датун, который без малого две тысячи лет назад в качестве столицы царства Вэй и под именем Пинчэн был конечным пунктом тогдашнего Шелкового пути, зримо представляешь себе многоликую и многоязыкую толпу на улицах этого города, где скапливались плоды земли и изделия человека со всех пределов мира. В окрестностях Пинчэна строились грандиозные пещерные храмы, посвященные пришедшим с запада буддийским богам. Это был подлинно космополитический город – может быть, первый в человеческой истории. Самое удивительное то, что эта мировая столица возникла стараниями правителей из кочевого племени, совсем недавно спустившегося с маньчжурских гор. Что пробудило в них страстное желание обнять весь мир? Только ли богатство и слава? А как насчет духовных ориентиров? Вот самый простой ответ: ритуальная обходительность конфуцианства создавала пространство человеческой совместности и сотрудничества, даосская идея естественности указывала на сокровенную сообщительность в человеческом общении, а буддизм проповедовал равенство всех людей в истоке (читай: пустоте) их природы. В итоге получалась цельная и действенная система человеческой социальности.
Но вернемся к истории Шелкового пути. Связанное с ним название «Великая Цинь» по-своему тоже примечательно. Оно долго было самоназванием древних китайцев, и именно от него произошло название Китая в Западной Азии: Sina. Китайцы же перенесли его на великое царство в западных пределах мира и впоследствии назвали так уже конкретную местность, где селились пришельцы с крайнего запада. Вот так в названии Цинь взаимно отражались, сливаясь воедино, величайшие страны Древнего мира. А взаимное отражение, как известно, есть самый наглядный образ вечно сокрытого всевидения: образ бесконечности. И это лучшая характеристика евразийского мира: места, где
Земля сходится с Небом,
Человеческое и природное друг в друга преломляются,
Запад встречается с Востоком.
По Алтаю и Монголии
Как представить русского человека без азиатской шири и азиатского раздолья? В аккуратно расчерченной и просчитанной, скученной и скучной Европе он чахнет и звереет. А на сибирских просторах, наоборот, спокоен и благодушен. Не встречал в России человека, который не испытывал бы восторга перед Сибирью, даром что в Сибирь ссылали. Оно, может, и к лучшему. В России чем дальше от глаз начальства, тем вольготнее. А побывать в сокровищнице Сибири: в Хакасии, Алтае, Тыве – мечта каждого русского. Вот и я дожил до исполнения этой мечты: проехал с друзьями и давними спутниками через весь Алтай, побывал на заповедном плато Укок, а потом через девственные горы и озера Западной Монголии добрался до Ховда и дальше в Улан-Батор. Насыщенное и напряженное сверх ожидаемого получилось путешествие. О полученных в нем впечатлениях и пойдет речь.
Евразийский мир
Я долго, не задумываясь, называл этот ареал «сердцем Евразии», а потом сообразил, что повторяю Николая Рериха, да и многих других вплоть до банальных путеводителей. И правда, только в необъятной Азии есть какая-то недостижимая глубина, параллельная такой же непостижимой, неизмеримой «глубине сердца». Интересно, каким видится мир в той глубине с двойным дном, где «сердце в сердце»? Чжуан-цзы говорил, что тот, кто сумеет «спрятать мир в мире», будет в полной безопасности и, следовательно, обретет великий покой. Если вдуматься, то именно таков мир, изображенный на китайских пейзажах: этот мир увиден из недостижимой дали, в нем каждая вещь «укрыта» грандиозностью мироздания, но живет «сама по себе». Такова тайна пространства сердца: в нем мы видим то, что скрыто, спрятано в складке бытия, в нем самое далекое невероятно близко.
Погружаюсь в Алтай и… первые впечатления с поразительной убедительностью подтверждают правильность моего давнего отзыва об этом волшебном крае. Здесь, почти в последней глубине азиатских просторов – глубже только великая пустыня и Гималайские пики, – «религиозные доктрины и тщеславие земных царств, память человеческих обществ и сами формы Земли как бы растворяются в многозначительном безмолвии живой, одновременно текучей и смирной природы, в безмолвии, обрамляемым и акцентируемым простейшими знаками вечности… В этой безбрежной цельности мирового пространства глазу даже не за что зацепиться. Словно какая-то неодолимая сила втягивает здесь простор в свое воронкообразное движение, размывает и рассеивает все формы…»[15]
Говорят, что название Укок означает «земля под небом или пред небом». Очень точное слово. Небо – подлинный фокус пейзажа и ключ жизни в этих местах. Днем сияет кристально-чистой, словно надраенной до блеска лазурью, водит гряды вихрастых, над самой головой висящих облаков, а ночью развертывает сиятельную звездную голограмму, словно высеченную в черном граните его купола. Здесь все тянется к небу и растворяется в нем. В этом пространстве все всему открыто, все для всего прозрачно, все вещи, как положено в азиатской философии, «вмещаются друг в друга», создавая «одно живое тело». Есть великая радость в том, чтобы жить, всегда открываясь несотворенному зиянию неба.
И вот три фазы общей для всей Евразии мудрости:
Интерактивное пространство – плотное, заряженное энергией. В нем все теряет себя, переходит в свое инобытие и – возвращается к себе с каждой метаморфозой. В нем есть то, чего нет, а того, что есть, как раз нет. Не сон, не явь, не действительность, не иллюзия. И сон, и явь, и действительность, и иллюзия. Все сказанное в нем и о нем – предание, легенда, ино-сказание: всегда иное сказание и сказание о вечно ином. Ткань «семиосферы» проступает в рисунках на валунах и скалах, часто едва отличимых от естественных трещин и линий на поверхности камней. Лишайники черного и охристого цветов сплошь и рядом подозрительно напоминают первобытные петроглифы. Поистине, здесь письмо человека и письмена природы перетекают друг в друга в энергетически насыщенном пространстве всеобщей метаморфозы. Вот где видишь воочию столь важную для Азии преемственность человеческого и небесного: одно не более чем оборотная сторона другого. В глубине священного озера прозреваешь картины небесной жизни. Но можно и наоборот: «Святые надписи покрыты человеческими испражнениями» (Рерих о Тибете). Если святость имманентна жизни, то почему нет? Древний даос Чжуан-цзы это именно и утверждал.