Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 85)

Тайваньский характер

В этот раз Тайбэй встретил меня оглушительной жарой. Было намного жарче, чем даже в Гуанчжоу, откуда я прилетел. Но благодаря большой влажности жара была не пронзительной, как в пустыне или в горах, а как бы мягкой, где-то даже уютной. Казалось, зеленые холмы вокруг таяли в лучистых потоках. Чувство уюта усиливала разлитая вокруг атмосфера покоя и отдохновения: ни одного громкого звука, люди расслаблены, степенны, предупредительны.

Неужели здесь сбылась давняя азиатская мечта о сообществе просветленности, где «каждая улица полна мудрецов»? В пространстве духовного бдения, обращенного на самое себя и все упреждающего, все на виду, но… никто ничего не видит. В нем всем и всему передается простейшее чувство жизненной совместности, но никто никому ничего не передает. В нем каждый полон в себе, но никто ничем не владеет. Понять это нельзя, но можно этому довериться. Я думаю, настоящий корень тайваньского характера – в этом безотчетном, ставшем привычкой, почти по-детски наивном доверии жителей острова к своей земле. Чувство людей скромных, много потрудившихся, чтобы жить в достатке, с любопытством взирающих с гор своего острова на мир, но знающих себе цену. Нет, недаром тайваньцы называют себя людьми батата. Главная причина, конечно, в том, что их остров по форме напоминает батат. К тому же продукт дешевый и питательный – подлинно народная пища. Но мне видится тут еще один смысл: батат растет в земле и целиком охвачен ею. Так и тайваньцы: преданы своей земле нутром и как бы инстинктивно чуют ее. Люди практичные, они не доверяют абстракциям и все оценивают через собственные ощущения. Для меня они решительнее всех азиатских народов следуют одной важной истине Востока: живи тем, что имеешь, и не пренебрегай близким ради далекого. Ибо все, что есть «там», на самом деле уже имеется «здесь».

Передо мной книжка на английском языке с характерным для умонастроения современных тайваньцев заголовком: «Тайвань – не китайский!». Ее авторы доказывают, что обитателей бататового острова никак нельзя считать китайцами, да и самого китайского народа не существует в природе – это идеологическая абстракция, выдуманная правителями Китая. При всей очевидной политической подоплеке этого взгляда, который сегодня поддержит, наверное, подавляющее большинство жителей Тайваня, он выражает все то же нежелание тайваньцев разрывать связи с родной землей.

Вот это ясное чувство, что «вокруг – моя земля» и «во мне все есть», и навевает островитянам тот умиротворенный покой, который позволяет спокойно жить, мирно уживаться людям с очень разным историческим прошлым и эффективно работать. К тому же тайваньцы всегда опутаны плотной сетью родственных, соседских и товарищеских связей – тоже часть родной земли! – и этот уютный кокон помогает им выдерживать любые удары судьбы. Одним словом, они действуют по ситуации, руководствуясь здравым смыслом и… почти бессознательной любовью к родине.

Не примечательно ли, что и в ряд развитых стран Тайвань выдвинулся стремительно и без какого-либо плана, даже почти без содействия государства? Просто в какой-то момент, где-то в середине 80-х все поняли, что и как надо делать. Миллионы людей разбогатели буквально за несколько лет. Так маленький невзрачный бутон, когда приходит ему срок, превращается в прекрасный цветок.

Поистине, чтобы понять Тайвань, надо прильнуть к его земле и проехаться по ней. У меня есть любимый маршрут для путешествия по острову, и пролегает он, конечно, среди гор, где тоже большей частью едешь в окружении курчавых зеленых скал и лесной чащи и только изредка с горных вершин взору открываются дали. Сначала по скоростной магистрали я еду в уезд Наньтоу, где повсюду растет чай, а воздух напоен ароматом сосен и камфоры. Там, на вершине горы Тайхэ, в самом центре острова и в эпицентре катастрофического землетрясения 1999 г., знакомый даос по имени Сюаньи (что значит «сокровенное единство») строит свой храм на своей земле. Место для храма выбрано как по заказу: одна цепочка холмиков на вершине обозначает изгибающегося дракона с разинутой пастью, а напротив нее другой изогнутый холм представляет тигра. Есть там и прообразы других мифических существ, и даже природный каменный столик для чаепития. Вот так тайваньцы относятся к природному ландшафту: им всюду видятся в нем образы божеств и мифических зверей, символы мироздания, следы памятных событий – одним словом, всевозможные знаки силы и святости. Этим умением распознавать духовные силы природы, питающим воображение, не в последнюю очередь держится их любовь к родной земле.

За горой моего даоса открывается вид на озеро Солнца и Луны – красивейшее место Тайваня. День-деньской там бурлит туристическая толпа и снуют по глади озера прогулочные катера. От озера я поворачиваю на север и по извилистой горной дороге приезжаю к хребту Великого Юя и горе Лишань (Грушевой), где в бывшей усадьбе Чан Кай-ши выращивают, как принято считать, лучший на Тайване чай. В усадьбе до сих пор стоит памятник генералиссимусу – кажется, единственный сохранившийся на острове.

От горы Лишань дорога вьется через живописные ущелья, ставшие национальными парками, и мало-помалу выводит к восточному побережью, где взору открывается океанский простор. И я возвращаюсь в Тайбэй с противоположной стороны.

Впрочем, этот рассказ мало помогает уяснить главное качество тайваньского пейзажа и тайваньской жизни: напряженный ритм человеческих трудов как бы охвачен ширью гор и моря, словно бриллиант оправой. Тайвань и стоит на том, что в нем одно выявляет и оправдывает другое, и сама человеческая жизнь обретает здесь смысл от встречи того и другого. Так открывается другая сторона медали тайваньского патриотизма. Уход от имперского Китая, который оказался слишком далеким и чужим, неизбежно означает исход в еще неведомое пространство. Хотя формальные границы между китайскими переселенцами и аборигенными племенами острова стерлись, тайваньцы остаются народом фронтира, расползающимся в пространстве, открытым и тропическому лесу, и великому океану, а в перспективе и всему миру. Тайвань (как в меньшей степени и скромная вольница «людей юго-востока» на континенте) – это брешь в Китайской стене, через которую вытекает в мир человеческая субстанция Срединной империи. Духовное тело его народа – пористое, рассыпчатое. Фокус здешней жизни – пустое-святое место, holey space, столь чтимое в постмодернистской социологии. Центробежное движение, влекущее тайваньцев в провалы бытия, не дает выковать из них нацию. Любовь к родной земле и национальная идентичность – разные вещи. Тайваню, по крылатому выражению местного писателя У Чжолю, выпала судьба быть «сиротой Азии». Может быть, поэтому никто на Тайване не переживает из-за того, что их острову не нашлось места среди «объединенных наций». И тайваньская политика зависла между двумя полюсами: фактом «жизненной общности» и мечтой о «глобальном мире». На поверхности она предстает спором о том, относится ли Тайвань к Китаю. Но тайваньцы чувствуют фиктивность этого спора, и большинство из них предпочитают нынешний двусмысленный статус острова, молчаливо соглашаясь с его «сиротством». Ибо нет еще политики, которая могла бы свести воедино повседневность и всемирность. Но такая политика возможна и когда-нибудь появится.

А тайваньцы идут вперед, не слишком задумываясь над тем, кто они и что их ждет впереди. Ведь в движении больше жизни, чем в знании.

Запад – Север

Грезы и быль Шелкового пути

Из двух лет работы над новым изданием даосских канонов родился афоризм: «Только каторжный труд приносит радость».

А за два месяца разъездов по Туркестану – Тибету – Китаю и немного Европе выросло ощущение чего-то непоправимого и нескончаемого, а значит, подлинного в жизни.

Секрет китайской мудрости: живи в настоящем. А для этого нужно уметь «все оставить» и, значит, увидеть происходящее чередой сновидений. А потом нужно оставить оставление, забыть, что забыл, и вернуться в жизнь безмятежным и восхищенным, как «утренняя заря» (Чжуан-цзы). Жизнь – бурление покоя, цветение пустоты.

В туркестанской пустыне, в бескрайних тибетских степях легче всего пережить нераздельность покоя и движения, зримого и незримого, действительного и фантастического. Ничто не отвлекает от бездны внутренней свободы. Чисто евразийская и притом чисто практическая метафизика: принять свое отсутствие, быть его хозяином. Эта метафизика практична не потому, что доходна. Просто она может быть только практикой и ничем иным. Понять ее нельзя. Но получить от нее удовольствие очень даже можно.

Пустыня не пуста. Но и ничем не наполнена. «Без отдыха и сна в полубреду лежит она…» Среди скудного пейзажа, который «не держит ничего тяжелее юрты», остается гулять душой. Не сон, не явь, не факт, не артефакт. И сон, и явь, и реальность, и обман. Разводы на камнях то ли естественны, то ли нарисованы. Очертания холмов подозрительно напоминают руины древних крепостей. Странно творил здесь Бог: рукотворное и нерукотворное не различить!

Эта нераздельность того, что мы привыкли разделять, будит дух. В ней и посредством нее просветляется сознание. Вот оно, непоправимое, судьбийное, где все во всем и все видно так ясно, что… ничего не видно!