Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 83)

Если нельзя определить точно, что существует, а что нет, то в конечном счете неважно, внимает ли тебе божество и есть ли оно вообще. Главное – искренность сердца, в которой, впрочем, нет ничего субъективного. Речь идет, по сути, о безупречной выверенности действия. Подлинность действия как раз и делает человека человеком, а попутно творит чудеса. И – keine organization!

Между тем перед многими храмами на Тайване стоит большая курильница, посвященная «Небесному господину». Этот бог не имеет ни образа, ни имени, ни предания. Жертвенный столик ему ставят на стулья – чтобы было выше – и подносят ему мясо крупных животных: буйвола, свиньи, барана. В Китае ему раньше поклонялись в девятый – высшее натуральное число – день нового года. На Тайване сейчас Небесному господину поклоняются постоянно и повсеместно. Должен же кто-то служить противовесом безразмерному народному пантеону – и такой же безразмерный!

Изображения в храмах теперь сплошь светские и нравоучительные. Обычно справа от входа есть картинка, которая учит семейным добродетелям, например популярный сюжет о монахе Муляне, вызволившем из ада свою матушку. Слева – картинка про средневекового полководца Юэ Фэя, который, как в повести Кафки, велел выписать ему на спине приказ исполнить долг перед родиной: отвоевать северные земли, захваченные варварами. Сюжет, несомненно, благонравный и во времена гоминдановской диктатуры украшавший многие государственные учреждения, но в наши дни как-то утративший актуальность, а для патриотических сынов Тайваня и вовсе сомнительный. Как если бы польские националисты призывали брать пример с Ивана Сусанина. Но не это главное. Главное – то, что храмы являются очень действенной школой семейного и патриотического воспитания. Пожалуй, никакой специальной агитации и не требуется.

Под конец г-н Пэн показал нам во всех подробностях свое семейное сокровище – храм рода Пэн. Храм двухэтажный, в главном зале – статуя основоположника рода, по обе стороны от нее стоят ярусами таблички с официальными именами членов рода, и среди них уже есть табличка нашего гида. На стенах – все та же наглядная агитация за любовь к родственникам и кафкианский сюжет о спине Юэ Фэя. Крупными иероглифами выписаны конфуцианские добродетели. Среди них не вижу главной – «человечности» (жэнь). Спрашиваю Пэна, почему не помянута высшая норма жизни. «Слишком отвлеченное понятие. Народ не поймет. Ему бы чего-нибудь попроще и нагляднее», – отвечает вождь местных масс.

Народ не поймет? И не надо. Главная коллизия или, говоря ученым языком, метапроблема восточной жизни – это нераздельность помраченности и просветленности, истины и заблуждения в стихии спонтанных превращений естества. Вот и в канцелярии храма Пэнов на столе лежит длинная лиана, которой буквально несколькими черточками и точками придан облик змеи. Принять лиану за змею могут, наверное, многие живые существа, но вот увидеть змею в лиане, да еще получить удовольствие от пережитой метаморфозы способен только человек, и эту способность воспринимали в Китае так серьезно, что она даже не была поводом для шуток. В памяти встает образ «Чаншаньской змеи» (см. опять «Сунь-цзы»), которая, если ударить ее по хвосту, бьет головой, если ударить ее по голове, бьет хвостом, а если ударить ее посередине, бьет одновременно головой и хвостом[14]. Чаншаньская змея – вроде бы миф, легенда, но что фантастического в ее повадках? Только в Азии человек познает себя, додумывая, восполняя природные свойства вещей и зверей. Только там он достигает мудрости, раскрывая в себе небесное начало и сам раскрываясь ему. Раскрыться раскрытости мира – вот настоящий прообраз «искренности сердца». Призвание человека – раскрываться раскрытию, оставлять оставление, уступать уступлению, забывать забвение…

«Лошадь сама себе лошадь» (Чэнь Сяньчжан, XV в.).

«Сосна знает, как быть сосной…» (Басё, XVII в.).

Азиатский человек живет мировым сопряжением человечности, плавает в волнах этого небесного поля силы и дышит его эфиром каждое мгновение, даже не догадываясь о его существовании и, в сущности, не имея необходимости знать о нем.

Эксперимент в смирении

Бэйган, что значит «северная гавань», – один из самых древних городов Тайваня. Он расположен на западном берегу острова в его южной части, куда прибывали первые волны переселенцев с материка. Здесь есть старинный, сохранившийся почти без изменений храм богини мореплавания Ма-цзу, покровительствовавшей тем, кто отваживался пересекать Тайваньский пролив. Рядом с храмом высится гигантская современная статуя Ма-цзу, протягивающая людям руки в жесте любви и помощи. У ног богини – море невзрачных, без претензии выстроенных домов, рассеченных узкими, изгибающимися улочками. Типичная картина провинциального тайваньского города: хаотически-пестрая и текучая, как сама жизнь. И, как жизнь, исполненная внутренней силы. Ведь сила жизни кроется в ее самом естественном, непритязательном, будничном виде: вот чем живут великие традиции китайского искусства.

Богиня Ма-цзу смотрит прямо в окно мастерской местного художника Цай Юй-чэня. Это не счастливая случайность. Отец Цая всю жизнь был по должности заместителем старосты храма Ма-цзу. В дни поклонения богине здесь собираются десятки тысяч жителей острова и даже приезжих из континентального Китая. Но каждый день покровительница мореплавания дарит вдохновение художнику, и это в конце концов не кажется странным. Разве художники не те же аргонавты духа?

Невыразителен, но исполнен кипучей силы образ тайваньского города. Скромны и сдержанны манеры Цай Юй-чэня. Скромна, начисто лишена вычурности жизнь этого художника. На столах только бумага, тушь, кисти. На стенах только картины. Ничего лишнего в мастерской, разве что два-три антикварных предмета – свидетелей вечности. Никаких нарочитых эффектов в живописи или в письме.

Смирение – вот главная добродетель художника традиции. Она родственна не напускной скромности, с которой иностранцы часто путают традиционную китайскую любезность, а необычайной сосредоточенности духа. Кто хочет быть восприемником традиции, должен уметь вложить всю свою жизнь в один взмах кисти. Русский поэт Волошин сказал об этом словами, удивительно созвучными принципам восточного искусства:

Букву за буквой врубать на твердом и тесном камне: Чем скупее слова, тем напряженней их сила… В трезвом, тугом ремесле – вдохновенье и честь поэта: В глухонемом веществе заострить запредельную зоркость.

Вот почему я верю – и много раз убеждался в этом, – что по ту сторону всех различий, разделяющих народы, мастера искусств открывают всем понятную и близкую правду жизни – единственную и общую для всех.

Цай Юй-чэнь родился в 1963 г. и никогда не покидал свой родительский дом у храма Ма-цзу. В свои пятьдесят с лишним лет он остается неженатым. Говорит, семейная жизнь отвлекала бы его от творчества. Каждый день Цай работает в своей мастерской. Он призывает вдохновение, молясь Ма-цзу, слушая традиционную музыку и потягивая из маленькой чашки местный желтоватый чай. Рисованием Цай увлекся уже в старших классах средней школы – как раз в ту пору юношества, когда большинство детей перестают баловаться кистями и красками. Интерес к живописи пришел к нему так естественно, что он даже не помнит, когда и как это произошло.

Вот уже три десятилетия Цай Юй-чэнь постигает все тонкости традиционной китайской живописи. Его творчество есть, по сути, учение и даже особого рода эксперимент. Мы привыкли думать, что эксперимент в искусстве есть создание оригинальных, даже шокирующих форм, проба новых материалов, рождение новых идей. Конечно, эксперимент – это проба сил и возможностей человека. Но эксперимент может быть и попыткой вернуться к самому естественному состоянию, к источнику жизни в себе. Насколько человек – это буйное, мятежное существо – способен принять покой в своей душе? Насколько может он использовать затаенную мощь этого покоя, ибо нет ничего более сильного и вечного, чем сила самой жизни? Классическое искусство Китая как раз и есть такой эксперимент. Эксперимент в смирении, требующий устранить в себе все частное, преходящее, субъективное. Тот, кто успешно свершит его, перестанет быть просто «индивидом», одним из многих. Он откроет в своей человечности полноту человечества. Он обретет в себе уверенность мастера, не лишая себя пытливости ученика.

Органическая связь творчества и ученичества, мастерства и эксперимента в работах Цай Юй-чэня не предполагает стилистического однообразия. Напротив, творчество Цая на удивление полифонично, в нем соприсутствуют и переплетаются стили многих мастеров и эпох. И это тоже характерная особенность тайваньского искусства, как и тайваньской кухни, и всего жизненного уклада на Тайване: создать синтетически-обобщенный образ китайской культуры и так придать ей новое звучание. А эта новизна неожиданно обнажает самые глубокие, скрытые под наслоениями истории свойства китайской художественной традиции. Среди конфуцианцев древности родилась поговорка: «Если ритуал утрачен, ищите его среди дикарей». Глядя на «экспериментальное мастерство» тайваньских живописцев-традиционалистов, открываешь в этих словах пророческий смысл. В демократическом Тайване отчасти возродился принцип свободного соперничества всех философских школ характерный для доимперской эпохи Древнего Китая. Поэтому не кажется случайностью, что Цай на своем пути к истокам китайского искусства и духовности пользуется исключительно местными материалами. И бумага, и кисти, и тушь в его мастерской произведены на Тайване, поскольку, говорит он, они «лучше китайских».