Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 70)

Захожу во двор землячества из области Цаочжоу, что на южном побережье Китая. Вокруг кипит работа: храм убирают и украшают к китайскому Новому году. «Готовимся к празднику, – поясняет парень, вызвавшийся быть моим гидом. – Мы не должны забывать, как трудно жилось нашим предкам…» Вот как! Люди помнят свои тяготы и празднуют свою способность претерпеть их, в сущности – свою духовную стойкость. Поистине, Бог вразумляет и человека, и целый народ через горести и скорби. Умалить себя – значит дать себе будущее. Страны Азии поднялись на этом чисто азиатском самоумалении, которое так легко переходит в праздничное смирение и служит лучшим лекарством от амнезии и цинизма современного потребительства. Таков народный миф: правда народной жизни в нераздельности ее печалей и радостей. Современный коммерциализованный культ веселья может питаться только крохами с этого царского стола праздничной памяти народа.

Перехожу на соседнюю улицу и попадаю на индусский праздник. Женщины в разноцветных сари прямо на улице варят в котелках суп – видно, какое-то соревнование домохозяек. Внезапно группа парней начинает лихо отбивать ритмы на своих барабанах. Барабан – душа Востока, заводила на празднике. Еще один умелец, полуголый, начинает извиваться в такт музыке и ходить кругами, ставя на голову разные предметы. Его босые ступни мягко, вкрадчиво прикасаются, почти сознательно припадают к земле. Восточная «духовность» идет не от ума, а от телесной чувствительности, органической пульсации жизни. Оттого и воздействует она несравненно сильнее отвлеченно-умственных истин.

Малайзийцы любезны и дружелюбны. Им явно хочется быть такими. Всегда спрашивают, откуда вы и как вам нравится их страна – видно, хотят гордиться ею, но чувствуют себя немного провинциалами. Все-таки «дачники». Что позволяет им мирно жить вместе? У малайцев власть и кое-какие бытовые привилегии, у китайцев деньги, самые малочисленные индусы, как водится, на подхвате, но в борьбе за выживание тяготеют к китайцам. Как сходятся много власти и много денег? Известно как. Имя этому – системная коррупция. От местных интеллигентов только и слышишь сетования на вездесущую коррупцию в «высших эшелонах». Но на Востоке системная коррупция – это и не коррупция даже, а основа общественного порядка. И не просто потому, что она кому-то выгодна. Во взаимный обмен власти и денег с необходимостью вовлекается сама жизнь со всем, что есть в ней приятного: снобизмом, удовольствиями плоти, но и мечтой о вечном блаженстве. Как в России коррупционные дела решаются в банях, так в Китае посредником между чиновником и бизнесменом выступает девушка из «массажного кабинета». В Малайзии должны быть свои ходы, тут я судить не берусь.

Знаю, что за благостным покоем, обволакивающим иностранного туриста на малайзийских пляжах, кроется труд тысяч бедняков. И за тропические грезы, отпечатавшиеся на местном батике, деревенские труженицы получают гроши. Но все-таки есть в жизни Пенанга с ее, повторяю, неподдельной атмосферой отдохновения, что-то от утопии райского острова – столь естественной в этих тропических широтах. Вот живут себе люди в вечном празднике, радуются смиренно жизни, памятуя о прошлых невзгодах, и принимают к себе любого чужака, и этот чужак, поначалу недоверчивый и напряженный, понемногу привыкает к беззаботности, и разглаживаются морщины его души.

Когда я сдавал взятую напрокат машину, служащий компании по имени Сэм конечно же спросил меня, откуда я. «Русский? Здорово! – кажется, искренне воскликнул он. – Русские женщины очень красивые, я их раньше часто видел. А русские мужчины носят пачки долларов в пластиковом пакете и по-английски не говорят. За них говорят их дети. Но вот уже года три, как перестали приезжать. Может, террористов боятся. Нет у нас террористов!»

И правда, не только террориста, но даже заурядного хулигана я в Малайзии не увидел. Так что поезжайте в Малайзию спокойно. Может быть, и вы увидите отблеск райской жизни.

Святая земля

Палестина: святое пространство

Первое впечатление об Иерусалиме обманчиво. Кажется, что видишь перед собой мать городов, пуп Земли, вобравший в себя все племена, языки, веры и оттого даже не имеющий своего лица, текучий, растущий вместе со временем и уже вросший в вечность. «Вечный город», как Рим. Вавилон, не имеющий претензии строить башню до небес, вполне довольный своим земным устроением. На самом деле, чтобы понять Иерусалим, на него нужно смотреть «в свете пустыни». Пустыня в Палестине повсюду, все обступает, всюду жарко дышит в затылок, всем незримо повелевает. Она, как правильно сказано в русском фольклоре, есть мать-пустыня: первозданная стихия, условие и возможность всякого жизнеустройства. Оттого же в пустыне нельзя «осесть» и даже, строго говоря, заиметь хоть какое-то жилище. В ней можно быть только странником, который открыт всем ветрам мира. Пустыня дает всему явиться и не оставляет другого выбора. Кто уходит в пустыню, не будет иметь дома, но ничего не лишается, напротив – все получает:

Раскалена, обнажена, Под небом, выцветшим от зноя, Весь день без мысли и без сна, В полубреду лежит она, И нет движенья, нет покоя.

Таков невыносимый выбор пустыни: не сон и не явь, не затмение и не ясность, а все во всем или даже, вернее, все без всего. Пустыня дает быть всему. Ее безмерное пространство есть образ не только великой пустоты, но и великой наполненности: пустыня полна всеми призраками мира – призраками, ибо пустыня выявляет пустоту всех образов. Вот почему ее открытость требует неустанного бдения, усилия самоочищения духа ради преодоления мирских фантасмагорий. Правда о том, что «проходит время века сего», открывается в пустыне. Только в пустыне понимаешь, что мир есть соблазн. И только в ней человек может изготовиться к встрече с правдой жизни и, значит, – предстоит Богу. Воистину бдит тот, кто чувствует вселенский сон, а Господь приходит, «как тать в ночи». Только ясное, непереносимо ясное сознание обманчивости внешних образов дает убежденность в подлинности существования. Безысходная бесконечность пустыни опознается лишь в той мере, в какой мы сознаем вечную маету мира. Истинный покой обретается в движении. Очень точен в стихотворении Волошина этот образ нескончаемого «полубреда» пустыни. За ним или даже, точнее, в нем только и постигаются истинный свет и покой.

Несомненно, пустыня внушила, нашептала своими знойными ветрами Иерусалиму его безоглядную, не сказать отчаянную, открытость всем культурным мирам, способность вмещать в себя все жизненные уклады. Здесь, на Святой земле, «вначале была пустыня». Мать-Пустыня хранит Неизбежное и не знает искушений. Ее единственное искушение – выход из нее, потеря бдения. Каждое человеческое селение несет в себе частицу этого отступничества от материнского лона пустыни. И недаром здешняя пустыня – родина великих религий. В ней всякий мирской человек невольно чувствует свое отступничество от Неизбежного и оттого бессознательно ищет прощения.

Иерусалим и пустыня связаны отношениями как бы симбиоза, любви-ненависти. Пророки и аскеты уходили из Иерусалима и проклинали его. Но делали это именем самого Иерусалима и ради него. Они даже могли назвать свое пустынническое жилище Новым Иерусалимом. Как симптом пустыни Иерусалим открыт всем событиям и преображениям. И живет собственной будущностью, оправдывается неведомым Новым Иерусалимом.

Пустыня Иудейская гориста. Прямоугольными шапками выстроились в ряд вершины ее невысоких гор. Отвесными, размашисто вырубленными уступами сбегают вниз их склоны. Есть где укрыться от ветра и солнца, есть откуда сочиться влаге. Есть где почувствовать и высоту, и падение человека. Обходя святые для христианина места в Палестине, понемногу начинаешь понимать тайну и пустыннического уклада, и странного сцепления пустыни и великого города. Исток этого сцепления – особая преемственность пустыни и пещеры. Пустыня ставит границу земной жизни, бросает ей невозможный вызов вечности. Пещера, как мировая утроба, рождает жизнь – и в Назарете, и в Вифлееме, и у Гроба Господнего, и даже в месте искушения Христа, которое оказывается не открытой пустыней, а гротом в горе. Пустыня – внешнее пещеры, пещера – внутреннее пустыни. Они продолжаются друг в друге как две стороны ленты Мёбиуса. Их соотнесенность создает или, говоря по-научному, «структурирует» некое символическое пространство в форме восьмерки, в своем роде замкнутое, в себе полное, где всякая вещь несет в себе свою антитезу, где исход всегда есть также вход, глубина сходится с поверхностью. Предельная распахнутость пустыни или, как выразился один пустынник, ее «страшная нагота» – в этом чувстве аскет был един с поэтом – соприродна абсолютной сокровенности пещеры. Взаимное же уступление пустыни и пещеры есть действие принципа самосокрытия, самооставления, которым творится духовное пространство.

Жизнь духа есть движение по траекториям этой виртуальной сферы. Движение, как всегда в сфере, одновременно поступательное и возвратное, центробежное и центростремительное. Чем больше мы выходим здесь вовне, тем больше погружаемся вовнутрь. Это движение в своем пределе есть динамический покой: «Нет движенья, нет покоя…» Метафизика христианской Троицы как перихоресиса, неуследимо быстрого кругового движения – лучший умственный образ духовного бытия. У этого круговорота есть горизонтальные, даже чисто географические проекции. Странствия Христа, отмечающие главные вехи его провиденциального пути, его перемещения в пустыню и обратно описывают на плоскости Земли некие таинственные полукружия, словно перед нами – кольца некой спирали самовозрастания духа. Как бы свертываются спиралью вокруг невидимой оси ранние христианские карты Святой Земли.