Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 66)
Не получилось ли уже в силу железных законов геополитики так, что Вьетнам всю свою историю жил «на даче» великих цивилизаций? Сначала в течение многих веков на даче китайской, потом в тени Франции, потом России – СССР, а теперь все больше Америки: не припомню страны, где бы так любовно относились к зелененьким. Притом дачник смотрит свысока на городских. Он тешит себя мыслью о том, что у него больше свободы и жить ему спокойнее и веселее. Зная историю Вьетнама, я, кажется, подсознательно ожидал от его жителей закоренелой воинственности, но был поражен ненарочитой расслабленностью ханойцев. Они показались мне людьми, уютно расположившимися в тени чужой и даже собственной, хотя бы и только региональной, славы. Взглянуть хотя бы на главную площадь страны, она же центральная площадь Ханоя: на пустынном, заросшем травой поле – хотя завтра играй в футбол – мавзолей Хо Ши Мина выставил свои кости-колонны перед стоящим напротив зданием парламента, больше похожего на областной оперный театр.
Может быть, мой гид был в таком недоумении от моих вопросов о его вьетнамской самобытности потому, что неуследимая глубина теневого существования дает вьетнамцам отличную возможность заявлять о своей непохожести на других, не задумываясь о существе этой непохожести? Идентичность крепка, пока не видна, пока скрывается в тени. Более того, такая затененная идентичность не только не мешает, но даже требует быть открытым миру. В ханойцах меня поразила редкая для древних азиатских народов восприимчивость к Западу. В магазинчиках старого города несколько раз натыкался я на молодых людей, неплохо изъяснявшихся – именно изъяснявшихся, а не произносивших несколько заученных слов – и на английском, и на французском, а нередко еще и на китайском.
Архитектурный облик Ханоя до сих пор определяет французский колониальный стиль. Низкие, обычно в два этажа правительственные учреждения, неизменно выкрашенные в желтый цвет, с красными транспарантами и вывесками, но чисто дачными «архитектурными излишествами» похожи на загородные особняки губернаторов-иностранцев. Группы крестьян в остроконечных бамбуковых шляпах кое-где сидели перед их воротами в виде композиции «земство обедает». Дальше тени стали ложиться гуще. Дорогой (по местным понятиям) ресторан, куда я зашел пообедать, был устроен в бывшей резиденции какого-то француза, где под европейскими абажурами висели китайские пейзажи, а на полу стояли огромные китайские вазы. И европейское, и китайское было безвкусной и никому непонятной стариной. Не Франция и не Китай, но бессмысленная, уже нерастворимая во времени окаменелость того и другого. И такой же окаменелостью смотрелась вьетнамская действительность: несвежие скатерти на столах, вытертые кресла и кое-как одетые, на деревенских парней смахивающие официанты.
Старый торговый посад Ханоя сохранился целиком и теперь превращен в торжище для туристов. Густой сеткой улиц он разбит по-парижски на треугольные кварталы, а торговля в нем все еще сохраняет верность местному цеховому корпоративизму: на одних улицах торгуют только продуктами, на других – одеждой, скобяными изделиями, утварью, игрушками, новогодними украшениями и т. д. Здесь тени чужого и собственного прошлого наглядно демонстрируют свою неуязвимость для обжигающих кислот модернизации. Только здесь впервые во всей Восточной Азии я увидел на обветшавших зданиях настоящие руины жизни: заколоченные окна, завалившиеся балюстрады, кособокие, готовые рухнуть балконы. Совсем не похоже ни на Японию, где старина бережно мумифицируется, ни на Китай, где она по умолчанию присутствует в стихии повседневности.
Руины – вещь двусмысленная: свидетельство в равной мере эфемерности жизни и ее неуничтожимости. Пустые глазницы окон, торчащие прутья-руки сломанных оград, камни старой мостовой словно кричат вслед прохожим: «Мы еще можем! Мы еще мо…»
Из обшарпанной стены проступают багровые, как спекшаяся кровь, иероглифы:
РЕСТОРАН «ВЕЛИКИЙ ИСТОК».
Рядом – отблески заморской жизни (в оригинальном написании):
BUY HERE FOR MANY YEAR
ICI ON PARLE FRANCAIS.
Восприимчивость вьетнамцев к западным штучкам порой зашкаливает за все мыслимые границы. В модном баре под рок-н-ролл демонстрируются кадры нацистской кинохроники и боевых учений американских ВВС. Андерграунд, однако.
Вечером отправляюсь в театр водяных кукол – еще один культурный реликт, уцелевший в тени великих цивилизаций. Тысячу лет тому назад такой театр существовал и в Китае, но давно уже там исчез, не выдержав конкуренции с более изощренными или, напротив, технически более простыми видами театральных представлений. Кстати сказать, театр кукол (в основном перчаточных) до сих пор популярен в Юго-Восточном Китае и особенно на Тайване, где кукольные спектакли – важная часть народных праздников и обрядов изгнания злых духов. Куклы здесь всегда стояли в одном ряду со статуями богов: те и другие делались одними и теми же мастерами и по единым иконографическим канонам. Более того, кукольное представление сплошь и рядом наделялось даже большей магической силой, чем спектакль живых актеров. Не потому ли, что в кукле особенно наглядно проявляется начало типизации образов, доходящее до гротеска, откровенной карикатурности? А ведь подобная типизация как раз и была наилучшим выражением порождающей силы жизни – Великой Метаморфозы бытия.
Что же удивляться в таком случае, что в Китае, как и в Европе, жизнь уподобляли театру, но в отличие от Европы – театру кукольному? Стало быть, люди делятся на кукол и кукловодов. Последние – вовсе не злодеи, а, напротив, добрые и мудрые, потому что они умеют держать в узде свое сердце. Ибо только тот, кто может быть господином себя, способен быть господином других. А это означает, что в Восточной Азии душой представления было не «самовыражение» и даже не зрелищность как таковая. Да и само происхождение театра в Китае связывали с куклой – скульптурой красивой женщины, которую один древний полководец послал в дар своему противнику, а тот в нее влюбился. Театр в китайской (как, полагаю, и во вьетнамской) традиции – дар не богов, а людей, и притом дар сомнительный, пробуждающий сильные чувства, одновременно приятные и опасные.
Нынешние кукольные спектакли в Ханое подверглись, что называется, художественной и идеологической обработке: из них исключены религиозные сюжеты, модернизировано музыкальное сопровождение. К счастью, эти новшества не затрагивают существа представления, каковым является сама
Для тех, кто еще не понял, объявляю секрет восточной мудрости: «сидишь как сидишь; стоишь как стоишь; идешь как идешь». Это истина «таковости», бытийственности бытия, открывающая бездонную глубину Другого в ряду подобий, но и присутствие возвышенных качеств существования в обыденном и безыскусном. Таков же кукольный театр на воде – не дублирующий жизнь, как театр реалистический, и не сжигающий действительность, как театр нигилистически-авангардистский, но, скорее, хранящий в себе, как вода, иллюзорное отражение собственной иллюзорности. Ничего страшного: в алгебре жизненной премудрости иллюзия иллюзии таинственно удостоверяет полную реальность происходящего.
Бангкок, крайний Восток
Таиланд занимает в моем образе мира совершенно особенное место. Это какой-то самый матерый, дремучий Восток, Восток восточнее даже Японии, но при всей его отдаленности очень модерновый и странно близкий. Впрочем, легко видеть почему. Чего хочет современный европеец, живущий, как выразился один американский профессор, в «плоском», пошло-понятном мире и поэтому утративший чувство истинности своего существования? Он хочет дойти до самого острого и крайнего опыта, испытать себя и побыть хоть на миг самим собой. Для этого дела лучше всего подходит как раз самый дальний, самый экзотический Восток. Но открывать «новые горизонты» в жизни европеец хочет в безопасности и комфорте, иначе он перестанет быть тем, что он есть: человеком цивилизации. Экзотика для него и есть такое безопасное щекотание нервов. Его глобальный мир и пресловутый «диалог культур» представляют собой в сущности паноптикум в его исконном смысле среды все-видения, выставленности на всеобщее обозрение разных образов человека без реальной вовлеченности в жизнь.
Тому, кто отстранен от мира, все вокруг видится экзотично-отстраненным. И поэтому все в мире может быть предметом обмена, товаром на мировом рынке культурных брендов. Вот здесь тайцы и нащупали свою нишу на всемирном празднике жизни, раскрутили свою экзотику и очутились – может быть, неожиданно для себя – в самом центре мирового социума. Назад отыграть уже не получится. И как бы ни расписывали передовые тайские журналисты трудности борьбы за демократию в их стране, сколько бы ни рассказывали местные проститутки про свои мечты о простом женском счастье, их рассказы отскакивают от сознания иностранного туриста, как горох от стены. Зато индустрия искусно имитируемой вседозволенности кормит полстраны. И этот факт перевесит все доводы моралистов.