Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 25)
Отсюда же проистекает любовь китайцев к декоруму и прихотливости этикетного жеста в быту, к минимализму формы в словесности и искусстве. Согласно китайской традиции, Беспредельное переходит в Великий Предел, что в понятиях культуры означает: моральная воля разлагается в пикантность жизненного аффекта. Событие, совмещающее сублимацию, возвышенность духа и начало снижающее, пародийно-ироническое (ведь во вселенской метаморфозе есть только подобие и мнимость). Этим (де) кадансом Великого Дао, коррозией ритуальной позы держится традиционная китайская политика. Здесь нет времени, а есть только чистая временность, бесконечная воспроизводимость архетипического события в его само-различии. Здесь преемственно именно (само)отсутствие, и эта точка (не)схождения мировых сил, пустотной среды-средоточия мироздания как единого континуума эпох и миров составляет пространство жизни, вдоха-выдоха китайского мира, а по-китайски, напомню, «Срединного государства», державы центрированности в круговороте бытия. Правильно сказано, что в этой хаотической цельности протопространства «взмах крыльев бабочки в Пекине вызывает ураган в Нью-Йорке». Только на место Пекина надо бы подставить Шанхай – город, всем своим существом открытый безмерности океана.
Но в любом случае в китайском универсуме нет ни идеального, ни материального, ибо и то и другое – предметно, а бытие по-китайски есть только место резонанса всех ритмов мгновения, сокрытая в вещах сила дематериализации. Нам предъявлено взаимное наложение бесчисленных теней, игра бликов в пустоте водной глади, параллелизм отсутствующего актуального и единственно предъявленного виртуального. В итоге мы получаем всеобщую эстетизацию, по широте охвата и интенсивности аффекта не уступающую «искусству для всех и посредством всех» у сюрреалистов, но без его нарочитой грубости, отменяющей искусство (чего сюрреалисты не заметили).
Шанхайское, или, можно сказать, сверхкитайское, эстетство каким-то образом просачивается в подсознание европейцев, порождая сюжеты вроде «Дамы из Шанхая», где образ женщины – символ красоты жизни и жизни красоты – оказывается сплошной ирреальностью, бесконечной игрой масок и теней. Но еще задолго до опереточных фантазий Европы на шанхайскую тему житель мест, где потом поднялся Шанхай и нонконформистский драматург, шанхаец avant la lèttre Тан Сяньцзу создал по мотивам старинной легенды классическую пьесу «Пионовая беседка», где героиня, увидев во сне своего возлюбленного, умирает от любви. Пока ее «актуальное» тело лежит без движения, она с разрешения владыки загробного мира встречается с любимым в своем призрачном (виртуальном) состоянии и в конце концов благодаря силе любви возвращается в этот мир (ее тело оживает) и сочетается браком со своим суженым, приобретя (символический) капитал законной супруги и притом соблюдя невинность после всех любовных свиданий. Не знаю, где еще, кроме Китая, писатель-
Но вернемся к Шанхаю. Его облик изменился до неузнаваемости. Традиционные приземистые, непритязательные постройки почти полностью вытеснены ультрасовременными небоскребами или, по крайней мере, типовыми многоэтажными домами. Город встал напопа, выстроился по вертикали, что само по себе неудивительно. Существует глубинная связь между инженерным отношением к вещам и трансценденцией бодрствующего духа; связь, представленная в самом акте типизации опыта, в чистом динамизме самотрансформации как природы знающей жизни или живого знания. Небоскреб в современной (постмодернистской) мысли трактуется как след неразличимого следа различия или «след рассеянности формы, схваченной храмовым сознанием» (Ш. Шукуров). Шанхайские небоскребы сплошь спроектированы за океаном и в своем большинстве являются почти точными копиями американских образцов, так что нынешний облик Шанхая местами неотразимо напоминает стакатто чикагского скайлайна. Вторичность новейшей шанхайской архитектуры, кажется, ничуть не смущает китайцев, ведь речь идет о реальности как подобии, самая природа которого состоит в бесконечной воспроизводимости, серийности, в принципе отменяющих различие между оригиналом и копией. Эта вторичность к тому же наследует сознательной вторичности шанхайских колониальных стилей прежних времен и, наконец, страсти китайцев к имитации (выражающей в действительности страсть к самопросветлению духа посредством опознания архетипического жеста).
На Западе небоскреб напоминает об устремленности человека к Богу. В Китае он тоже имеет свой исторический прототип в культовом здании – буддийской пагоде, но вследствие имманентности китайского «неба» предстает скорее образом внутреннего самовозрастания духа. Возможно, по этому трансцендентность крупнейшего китайского мегаполиса выражается не столько в утопически-идеальных, сколько в симулятивно-исторических формах. Если «небесному» измерению небоскребов соответствует сеть транспортных эстакад, опутывающих город, то съезды с высотных скоростных дорог, подобно геологическим шурфам, погружают в глубины истории, что в наши дни оказывается постмодернистски-симулятивными островками традиционного, колониального, революционного Шанхая. Вот и в основании высоченной шанхайской телебашни устроен музей старого шанхайского быта все с теми же китчевыми, откровенно имитационными муляжами предметов. Вообще-то такая двухслойная, «небесно-земная», структура не свойственна ни городам Америки, целиком погруженным в повседневность, ни тем более городам европейским, являющим исторически-цельный образ культуры. (Недаром роль транспортных эстакад в европейских столицах обычно выполняют туннели.)
Один из самых рекламируемых «исторических» островков Шанхая – часть бывшей французской концессии с домом, где воспроизведена обстановка первого съезда КПК и можно даже посидеть на стуле, на котором в дни съезда сиживал молодой председатель Мао. Рядом улочка дорогих ресторанов в псевдозападном стиле, привлекающая местных снобов. Старина здесь, в сущности, не воссоздается, а создается, и притом на продажу. И примечательно, что этому псевдоисторическому кварталу дано название: «Новые Небо и Земля». Поистине, старое доставляет удовольствие, когда о нем забываешь.
Неподалеку, в районе храма покровителя города, раскинулся огромный китайский базар с лавками и парком в традиционном китайском вкусе. Здесь, под сенью аскетической инженерии небоскребов и хайвэев кипит человеческий океан, питающийся своими иллюзиями. Бетонные изгороди в китайском парке старательно имитируют стволы бамбука. Продаваемые в бесчисленных лавках ремесленные поделки порой достигают уровня высокохудожественных подделок. Столы уличных торговцев завалены пиратскими видеодисками по цене меньше доллара за штуку. На каждом углу вам пытаются всучить поддельные часы «Ролекс». Я был свидетелем того, как мой тайваньский коллега, вступив в торг, сбил цену с пяти десятков долларов до четырех. В какой-то момент я не выдерживаю и на очередное предложение купить «Ролекс» громко отвечаю с наигранной свирепостью:
– Ты что думаешь, дурак, я и вправду куплю твои поддельные часы?
У парня, никак не ожидавшего такого афронта от иностранца, да еще на внятном китайском языке, отвисает челюсть. Я любуюсь произведенным эффектом. Пережив свой «момент истины», продавец непроизвольно выпаливает мнение, засевшее в его подкорке:
– Так ведь часы-то совсем как настоящие!
Вечером на людной улице ко мне бросается представительница местных высокоромантических публичных женщин:
– Hello, mister!
Не могу устоять перед соблазном еще раз использовать свое проверенное оружие и спрашиваю ее, не поворачивая головы:
– Ты чего хочешь?
От растерянности девица бормочет вроде бы несуразные, но, если вдуматься, не такие уж бессмысленные слова:
– Я хочу Шанхай.
– Ну, так я точно не Шанхай! – триумфально парирую я.
Я сказал правду. Я сказал то, что думал. И теперь мне нет места в этом городе
Первая стихия
Все вещи возвращаются к единому.
Но куда возвращается единое?
Больше всего в последней поездке по Китаю меня поразила надпись над входом в общественный туалет посреди знаменитого Западного озера в городе Ханчжоу. Изящно выписанные иероглифы гласили: «Врата возвращения к единому». Мой китайский спутник не увидел в надписи ничего странного: из воды выходим, в воду все и возвращаем, чему тут удивляться? Этакий китайский эквивалент гераклитовского «Все течет», но в чисто китайском вкусе спроецированный на человеческий быт и сведенный к самому что ни на есть банальному – но, будьте уверены, без тени цинизма! – здравому смыслу.
Вода, конечно, и в Китае вода. Она и там воспринималась как первая стихия жизни, все рождающая и питающая. Правда, китайцы тесно сближали ее с человеческой природой и вообще человеческой жизнью, что европейцу странно и непривычно. Даосский патриарх Лао-цзы уподобляет мудреца «мутному потоку, который все вбирает в себя». Потоку мутному, ибо он хаотичен, слепит пестротой бытия, но нет ничего более живого и животворного, чем хаос. Китайская поговорка отмечает: