Владимир Малянкин – Уоррен Питерский продолжение (страница 1)
Владимир Малянкин
Уоррен Питерский продолжение
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЦЕХ
Глава 1. Выход на пенсию
В мае 1978 года Уоррен Баффет получил пенсионное удостоверение.
Красная книжечка с гербом СССР. Внутри – фотография сухого старика с въедливыми глазами и надпись: «Тов. Баффет У.Э. является пенсионером по старости». Ниже – размер пенсии: семьдесят два рубля в месяц.
Уоррен посмотрел на книжечку, хмыкнул и положил в карман пиджака. Пиджак был старый, еще пятидесятых годов, с потертыми локтями. В этом пиджаке он ходил на работу в Госплан двадцать пять лет.
– Поздравляю, товарищ Баффет, – сказала начальница отдела кадров, грузная женщина с партийным значком на лацкане. – Отдохнете теперь. На скамеечке посидите, внуков понянчите.
– Обязательно, – кивнул Уоррен. – Посижу.
Он вышел из здания Госплана на проспект Маркса, остановился на ступеньках и посмотрел на небо. Майское солнце светило по-весеннему ярко. Мимо спешили люди – кто на работу, кто с работы. Троллейбусы гремели на поворотах. Где-то играла музыка из репродуктора.
Уоррену было шестьдесят один год.
Он достал папиросу, прикурил от спички и глубоко затянулся. Потом выбросил папиросу в урну и быстро зашагал в сторону метро. Никто из прохожих не обратил на него внимания – обычный пожилой мужчина в старом пальто, которых в Москве тысячи.
Никто не знал, что этот старик только что вышел на пенсию, чтобы начать самую рискованную игру в своей жизни.
Домой, в Ленинград, Уоррен вернулся через три дня.
Он ехал в плацкартном вагоне, сидел на нижней полке у окна и смотрел, как проплывают мимо березы, деревни, полустанки. В руке он держал книгу – старый, зачитанный до дыр томик Бенджамина Грэма. Тот самый, купленный на толчке в тридцать втором.
Рядом ехала молодая семья с ребенком. Мальчик лет пяти все время вертелся, капризничал, просил есть. Мать дала ему вареное яйцо и кусок хлеба. Мальчик съел яйцо, а хлеб отложил.
– Ешь хлеб, – сказала мать.
– Не хочу.
– Не вырастешь.
– Вырасту.
Уоррен посмотрел на мальчика, потом на хлеб, оставленный на столике. Хлеб был свежий, наверное, только что купленный на вокзале.
– Можно? – спросил Уоррен, показывая на хлеб.
Мальчик удивился, но кивнул. Уоррен взял хлеб, аккуратно завернул в газету и положил в сумку.
– Зачем вам? – спросила мать подозрительно.
– В Ленинграде собачек много, – ответил Уоррен. – Бездомных. Подкормлю.
Мать успокоилась. А Уоррен улыбнулся про себя. Он никогда ничего не выбрасывал. Хлеб, даже черствый, мог пригодиться. В блокаду он понял это навсегда.
На Московском вокзале его встречал Чарли.
Они не виделись полгода. Чарли похудел, облысел, но глаза горели все тем же бешеным огнем.
– Ну что, пенсионер? – спросил Чарли, обнимая друга. – На свободу с чистой совестью?
– На свободу, – кивнул Уоррен. – Рассказывай.
Они сели в привокзальное кафе, заказали по пятьдесят грамм коньяку и чай. Чарли достал блокнот, исписанный мелким почерком.
– Я нашел людей, – сказал он. – Трое. Проверенные. Один – на текстильной фабрике, начальник склада. Ворует потихоньку, но готов воровать больше. Второй – портной, старик, работал в ателье для номенклатуры. Знает все фасоны, все лекала. Третий – фарцовщик, молодой, шустрый. Выход на интуристов, на «Березку», на спекулянтов.
– Ткань, пошив, сбыт, – кивнул Уоррен. – Хорошо. Помещение?
– Есть подвал. На Васильевском, в старом доме. Сырой, правда. Но если просушить и печку поставить – жить можно.
– Кто хозяин?
– ЖЭК. Но там все схвачено. Знакомый мой, начальник ЖЭКа, в доле будет.
Уоррен отпил коньяк, закусил лимоном.
– Сколько просит?
– Долю. Пятнадцать процентов.
– Много.
– Сказал, что сторгуется до десяти. Он боится. Если спалят – ему первому срок. За халатность.
– Договорись на восемь, – сказал Уоррен. – И скажи, что если он будет молчать и помогать, мы его прикроем. Если стукнет – сам понимает.
Чарли кивнул и записал что-то в блокнот.
– Деньги? – спросил он.
– Есть, – ответил Уоррен. – Я все выгреб. Тридцать тысяч. Золото еще есть, но его трогать пока не будем.
– Тридцать тысяч – хорошо. На раскрутку хватит.
Они помолчали. За окном гремел город, спешили люди, гудели машины.
– Уоррен, – тихо спросил Чарли. – Ты понимаешь, что если нас спалят – расстрел? Не посадка, не лагерь, а расстрел. За валютные операции и организацию частного предприятия в особо крупных размерах.
– Понимаю.
– И ты не боишься?
Уоррен посмотрел на друга долгим, спокойным взглядом.
– Чарли, я родился в семнадцатом. Я пережил революцию, голод, блокаду, дважды был на волосок от смерти. Мне шестьдесят один. Если меня расстреляют – я хотя бы умру свободным человеком. А если я ничего не сделаю – я умру рабом. Выбирай.
Чарли улыбнулся и поднял рюмку.
– За свободу, Уоррен.
– За свободу.
Они чокнулись и выпили.
Домой Уоррен вернулся вечером.
Коммуналка на Васильевском встретила его привычными запахами – щей, табака, кошачьей мочи и сырости. В коридоре горела тусклая лампочка. Кто-то ругался на кухне. Из-за двери певицы Зинаиды доносился пьяный мужской смех.
Уоррен прошел в свою комнату. Двенадцать метров, фанерная перегородка, старый шкаф, железная кровать, письменный стол, заваленный книгами.
Соня сидела за столом и штопала носки. Увидев мужа, она отложила иголку и встала.
– Ну что? – спросила она.
– Вышел на пенсию, – ответил Уоррен.
– И что теперь?
– Теперь будем работать.
Соня посмотрела на него внимательно. Она знала мужа сорок лет и понимала его без слов.
– Опасно? – спросила она.