Владимир Малянкин – Любовь безумных (страница 2)

Марк думал: «Зачем я ей отдал пачку? Я же сам не спал третью ночь. Я же сам слышал этот смех за спиной, хотя никого не было в комнате. Мне самому нужен этот чёртов фенибут. Но когда я увидел её лицо — это лицо человека, который уже всё решил. Который пришёл сюда не за таблеткой, а за последней надеждой, что таблетка поможет. И если бы я ушёл с двумя пачками, а она осталась с пустыми руками… Я бы не уснул уже никогда. Даже с фенибутом».

Анна думала: «Почему она это сделала? Люди не делают так просто. Может, она хочет что-то взамен? Может, она из этих… сектанток? Или просто одинокая? Господи, о чём я думаю. Человек проявил доброту, а я уже ищу подвох. Это всё школа. Это всё они. Я больше не верю, что кто-то может просто так протянуть руку, не чтобы ударить».

Первым заговорил Марк. Вернее, не заговорил, а задал вопрос, который висел в воздухе с момента их выхода из аптеки.

— Почему вы не спите по ночам, Анна?

Она могла бы соврать. Сказать про проект на работе, про сбитый режим, про «выпила кофе после шести». Могла бы отшутиться. Но что-то в голосе Марка — негромком, ровном, без нажима — располагало к правде. А может, фенибут уже начинал действовать, снимая первый слой защитной брони.

— Мне снятся сны, — сказала она, глядя в чашку. — Не кошмары. Просто сны, в которых я снова в школе. И всё повторяется. Коридор. Раздевалка. Запах. Я просыпаюсь, а запах остаётся. Я знаю, что его нет. Но я его чувствую. Хлорка и табак. Всегда хлорка и табак.

Она замолчала, ожидая реакции. Ожидала непонимания, вежливого кивка, может быть, совета «сходить к специалисту». Но Марк смотрел на неё серьёзно, и в его глазах не было ни жалости, ни испуга.

— У меня смех, — сказал он тихо. — Не любой. Конкретный. Гогот. Мужской, громкий, когда несколько человек ржут над чем-то одним. Я слышу его в метро, в магазине, иногда просто на улице — и всё. Меня нет. То есть тело есть, оно стоит или идёт, но меня внутри нет. Я как будто вылетаю и смотрю сверху. А когда возвращаюсь, руки дрожат, и я не помню, сколько прошло времени.

Он сделал глоток остывшего кофе.

— В детстве меня… В общем, был случай. Голый. Лестница. Они смеялись и снимали. Весь подъезд смеялся. Теперь, когда я слышу такой смех, мне кажется, что это снова снимают меня. Даже если смеются над кем-то другим. Даже если просто в телефоне рилс какой-то дурацкий.

За соседним столиком бариста включил кофемашину, и она загудела, как рассерженный шмель. Анна смотрела на Марка и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Не исцеляется — до исцеления было как до Луны пешком. Но перестаёт кровоточить. Как будто кто-то наконец наложил жгут на рану, которую она привыкла считать своей личной, постыдной, никому не понятной.

— Как вы с этим живёте? — спросила она.

— Никак, — ответил Марк и усмехнулся. — Я не живу. Я функционирую. Работаю тренером по дыханию. Учу людей расслабляться. Смешно, правда?

Она не засмеялась. Она понимала. Она сама работала SMM-менеджером — создавала картинки чужой счастливой жизни, пока её собственная рассыпалась на пиксели.

— Я тоже функционирую, — сказала она. — Делаю вид, что у меня всё хорошо. Что я контролирую. Что я взрослая и проработанная. А на самом деле я до сих пор та четырнадцатилетняя девочка в мокрой от хлорки юбке, которую снимают на телефон.

Они замолчали снова. Но теперь молчание было другим — плотным, тёплым, как тот самый синтетический плед. В нём было место для двоих.

За окном начинало сереть. Ночь уходила, унося с собой остатки действия фенибута и оставляя после себя странное, незнакомое чувство. Анна попыталась его опознать и не смогла. Слишком давно она его не испытывала.

«Надежда? Нет. Надежда — это когда ждёшь, что станет лучше. А тут… тут просто стало не так одиноко. Как будто я всю жизнь стояла в пустой комнате и кричала в пустоту, а теперь в этой комнате появился ещё один человек. Он тоже кричит. Мы не слышим друг друга из-за собственного крика. Но мы хотя бы знаем, что мы не одни в этой пустой комнате».

— Уже утро, — сказал Марк, глядя на светлеющее небо. — Вам, наверное, на работу.

— Мне к трём дня. Я в SMM, у нас рабочий день начинается, когда просыпается первая волна подписчиков.

— А я вообще сегодня выходной. — Он помолчал. — Послушайте, Анна. Я не знаю, как это работает. Я не знаю, правильно ли это. Но мне кажется, нам нужно… Не знаю. Встретиться ещё раз? Не в аптеке. Не в четыре утра. По-человечески.

Она посмотрела на него. На его руки, которые теперь не были спокойны — они теребили край бумажного стаканчика. На его лицо, которое при свете наступающего утра оказалось моложе и беззащитнее, чем под аптечными лампами. На его глаза, в которых плескалась та же смесь страха и надежды, что и у неё внутри.

— Давайте, — сказала она. — Только… у меня есть одно условие.

— Какое?

— Если вам покажется, что я странная, или что со мной что-то не так, или что я слишком… сломанная, — вы просто скажете. Не исчезнете. Скажете. Я пойму. Я привыкла.

Марк покачал головой.

— Я не скажу. Потому что я тоже сломанный. И мне кажется, наши сломанные части… они как-то совпадают. Как пазл, который неправильно разрезали на фабрике, но два кусочка всё равно подошли друг к другу. Не к общей картине. Только друг к другу.

Они обменялись телефонами. Вышли из кофейни в промозглое октябрьское утро. Дождь перестал, но воздух был сырым и холодным, как в погребе. Они постояли минуту у входа, не зная, как попрощаться. Потом Марк неловко коснулся её плеча — легко, почти невесомо, — и пошёл в одну сторону. Анна — в другую.

Она шла по пустому двору, мимо спящих многоэтажек, и впервые за долгое время не чувствовала запаха хлорки. Вместо него в ноздрях стоял запах дешёвого кофе и синтетического пледа. И ещё — что-то неуловимое. Запах другого человека. Не парфюма. Не пота. Просто — присутствия.

«Может быть, — подумала она, сворачивая к своему подъезду, — может быть, всё не так безнадёжно. Может быть, есть люди, которые понимают. Которые не скажут „просто перестань думать об этом“ или „сходи к психологу“. Которые сами там были. Которые сами там — до сих пор».

Она ошиблась. Всё было гораздо безнадёжнее, чем она думала. Но это она поймёт позже. Гораздо позже. Когда чёрная плёнка уже будет заклеивать окна, а Елена Романовна в своём кабинете, пропахшем ментолом, будет перечитывать историю болезни двух пациентов, которые нашли друг друга и потеряли всё остальное.

А пока — утро. Первое утро после их встречи. Первое утро, когда Анна уснула без фенибута. Просто потому, что впервые за много лет ей не было страшно закрывать глаза.

Она ещё не знала, что это не исцеление. Это начало болезни вдвоём. Самой опасной и самой прекрасной болезни на свете.

Глава 2. Первый сеанс

Где появляется Елена Романовна и делает первую запись в блокноте.

Они встретились ещё трижды до того, как решились.

Первая встреча — дневная, в центре, в какой-то модной кофейне с бетонными стенами и фикусами в кадках. Оба чувствовали себя не в своей тарелке. Дневной свет безжалостно высвечивал то, что ночь милосердно прятала: синяки под глазами Анны, нервную складку у губ Марка, их общую неприкаянность среди нормальных людей, которые пили свой капучино и обсуждали отпуска, ремонты, детские сады. Они просидели час, говоря ни о чём — о погоде, о работе, о дурацких фильмах, — и разошлись с облегчением. Ночная аптека была их средой. День — чужая территория.

Вторая встреча случилась снова ночью. Марк написал в час: «Не спится. Гуляете?» Анна не спала. Они встретились у круглосуточного супермаркета и два часа бродили по пустым дворам, разговаривая наконец о важном. О детстве. О том, как пахнет страх. О том, что некоторые раны не заживают, а просто покрываются тонкой корочкой, которая лопается от любого неосторожного прикосновения. В ту ночь они впервые взялись за руки — не как любовники, а как двое заблудившихся в лесу, которые боятся потерять друг друга из виду.

Третья встреча всё решила. Это был вечер пятницы. Марк ждал Анну у выхода из её офиса — она задержалась, согласовывая очередную «счастливую» публикацию для клиента. Когда она вышла, лицо у неё было серое, а из носа снова пахло хлоркой. Он понял без слов. Просто обнял — впервые по-настоящему, крепко, прижав к себе. Она замерла на секунду, потом вжалась в него всем телом и стояла так, не плача, просто дыша часто и мелко, как загнанный зверь. Прохожие обтекали их, не замечая. В большом городе никто не замечает двух людей, замерших в объятии у входа в бизнес-центр. Слишком много вокруг боли, чтобы обращать внимание на каждую.

— Нам нужен кто-то, — сказал Марк, не разжимая рук. — Кто-то, кто понимает, как это работает. Я больше не могу один. Ты тоже. Мы утопим друг друга, если будем просто держаться.

Анна кивнула ему в грудь. Она уже думала об этом. Боялась произнести вслух. Психиатр. Слово, от которого веяло больничным коридором, казёнными тапочками и клеймом «псих». Но слово «утопим» пугало её больше.

Так они оказались здесь.

Кабинет Елены Романовны располагался в старом здании на тихой улице в центре. Не в клинике — частная практика. Никакой регистратуры, никаких очередей из скорбных людей с рецептами. Просто дверь с табличкой «Психотерапевт. Приём по записи», просто лестница с вытертыми ступенями, просто запах — старые книги, ментоловая мазь, что-то ещё, неуловимое, как в кабинете у пожилого профессора.