Владимир Малянкин – Любовь безумных (страница 1)

Владимир Малянкин

Любовь безумных

Часть первая. ЗАПАХ ХЛОРКИ

Глава 1. В очереди за тишиной

Ночь. Аптека. Двое.

Ночь в спальном районе пахнет мокрым асфальтом, перегаром из припаркованной «Газели» и той особенной безнадёгой, которая свойственна только российским дворам в конце октября. Фонари здесь горят через один — наверное, из экономии, а может, просто потому, что никому нет дела до того, как выглядят тротуары в третьем часу ночи. В таких районах люди либо спят тревожным сном под убаюкивающий гул холодильника, либо не спят вовсе, глядя в потолок и перебирая в голове дневные унижения, как чётки.

Аптека на углу — единственный островок света. Круглосуточная, с вечно запотевшей витриной и плакатом «Скидка 10% пенсионерам до 12:00». Внутри люминесцентные лампы гудят на той частоте, которая вызывает головную боль у любого, кто задержался здесь дольше пяти минут. Но задерживаться никто и не собирается. Ночные посетители аптеки — особое племя. Они не разглядывают витрины с косметикой. Они не спрашивают «а что-нибудь от простуды, но чтобы без парацетамола». Они приходят за конкретным. За корвалолом. За феназепамом по рецепту. За презервативами. За тем, что нельзя купить днём при свидетелях.

Анна стояла в очереди третьей. Перед ней мялся пожилой мужчина в трениках с вытянутыми коленками — покупал валидол и одноразовый шприц. Перед ним — она.

Женщина в дорогом угольном худи. Высокая, с узкими плечами и длинными пальцами, которыми она рассеянно постукивала по стеклу прилавка. У неё были волосы, собранные в небрежный пучок, и лицо, которое при дневном свете наверняка казалось красивым, но сейчас, в мертвенном свечении аптечных ламп, выглядело просто уставшим до прозрачности. Как будто сквозь кожу просвечивал череп.

Анна заметила её руки в первую очередь. У людей, которые долго живут с внутренней болью, особые руки. Они либо постоянно что-то теребят — край одежды, ремешок сумки, собственные ногти, — либо, наоборот, замирают в неестественном покое, как у статуй. У этой женщины руки были спокойны. И Анна, сама того не осознавая, задержала на них взгляд дольше приличного.

«Интересно, зачем она здесь в три часа ночи. Такая… ухоженная. Такие не ходят в ночные аптеки. Такие заказывают доставку из премиум-клиник с курьером на чёрном „Мерседесе“. Или у них личный водитель, который ездит за рецептами. Что она здесь делает? Что покупает?»

Мысль пронеслась и ушла. Анна перевела взгляд на витрину с витаминами. Витамины в ночной аптеке — особый вид издевательства над реальностью. Витамин D, витамин С, цинк, магний, омега-3 — вся эта разноцветная армия бодрости и здоровья, запертая за стеклом в три часа ночи, когда ты стоишь в очереди за препаратом, который по-хорошему должен выписывать психиатр. Но психиатр — это запись за две недели. Психиатр — это вопросы, на которые не хочется отвечать. Психиатр — это признание, что ты не справляешься. А фенибут в ночной аптеке — это просто способ заткнуть внутреннего критика ещё на одну ночь. Маленькая белая таблетка, после которой тревога отступает на шаг, как бродячая собака, готовая вернуться к утру.

— Девушка, вы за кем?

Анна вздрогнула. Мужчина с валидолом уже ушёл, а она засмотрелась на витамины. Женщина в угольном худи обернулась к ней — и Анна увидела её глаза. Серые. Нет, не серые. Цвета ноябрьского неба перед снегом. И в них не было ни раздражения, ни снисхождения — только усталое понимание. Так смотрят люди, которые тоже знают, каково это — зависать на витрине с витаминами, потому что стыдно сразу просить то, за чем пришёл на самом деле.

— Простите, — сказала Анна и шагнула вперёд. — Я за вами.

Женщина кивнула и повернулась к окошку.

— Фенибут. Две пачки, если можно.

Фармацевт — пожилая женщина с лицом человека, который давно перестал удивляться чему бы то ни было, — молча отвернулась к полкам. Анна почувствовала, как внутри что-то оборвалось и одновременно замерло. Последняя пачка. Она знала, что последняя. Вчера здесь тоже была последняя, и она взяла одну, пообещав себе, что это в последний раз. Обещание продержалось ровно до сегодняшней ночи, когда запах хлорки снова пришёл — ниоткуда, просто ворвался в ноздри посреди мытья посуды, и она полчаса простояла над раковиной, судорожно нюхая гель для мытья пола, чтобы убедиться, что это не в раковине, не в квартире, не в реальности. Это внутри. Это всегда внутри.

Женщина взяла пачку, расплатилась, но не отошла от кассы. Она повернулась к Анне и протянула ей упаковку.

— Держите. Мне всё равно нужно было две.

Анна замерла. Это было так неожиданно, так не вписывалось в её картину мира, где никто никогда ничего не отдаёт просто так, без подвоха, что она на секунду забыла, как дышать.

— Я… Я не могу. Это ваше.

— Мне нужна была одна. Вторую взяла на всякий случай. — Женщина чуть улыбнулась, но улыбка вышла странная: губы дрогнули, а глаза остались прежними, ноябрьскими. — У вас, кажется, случай более «всякий», чем у меня.

Как она догадалась? По лицу? По тому, как Анна вцепилась побелевшими пальцами в ремешок сумки? По тому, что в три часа ночи в очереди за фенибутом не бывает случайных людей — здесь все свои, все члены одного молчаливого клуба, куда не вступают добровольно?

Анна взяла пачку. Картон был чуть тёплым от чужой ладони. Она хотела сказать «спасибо», но из горла вырвалось другое:

— У вас тоже?..

Она не закончила. Не смогла подобрать слово. Бессонница? Тревога? Панические атаки? Ощущение, что мир — это скороварка, в которой тебя варят заживо, и крышку вот-вот сорвёт? Что из этого?

Женщина поняла без слов. Она слегка повела плечом — жест, который говорил больше любого признания: «А у кого сейчас нет?»

— Марк, — сказала она вдруг.

— Что?

— Меня зовут Марк. Вообще-то Мария, но с детства Марк. Долгая история. А вас?

— Анна.

Они стояли у выхода из аптеки. За стеклянной дверью моросил дождь — мелкий, противный, октябрьский, который не льёт, а висит в воздухе, пропитывая одежду сыростью. Ни у той, ни у другой не было зонта. Это тоже было каким-то знаком — оба вышли из дома в три ночи, не подумав о дожде. Оба бежали от чего-то, что было страшнее простуды.

— Тут за углом круглосуточная кофейня, — сказал Марк. — Дерьмовый кофе, но там есть розетки и пледы. Хотите? Я угощаю. Всё равно с этой штукой в крови теперь не уснуть часа два, а одному сидеть… ну, вы понимаете.

Анна понимала. Одиночество в четыре утра с фенибутом в крови — это особый вид ада. Ты вроде бы спокоен, тревога отступила, но на её место приходит такая пронзительная, хрустальная ясность, что хочется выть на луну. И если есть возможность разделить эту ясность с кем-то, кто тоже её чувствует, — это почти спасение.

— Пойдёмте, — сказала она.

Отступление первое: о природе ночных знакомств

Есть расхожее мнение, что самые честные разговоры случаются в поездах, самолётах и очередях. Якобы анонимность временного попутчика развязывает язык лучше любого алкоголя. Это правда, но не вся. В поездах говорят о себе, потому что знают: через шесть часов ты сойдёшь на своей станции, и этот человек исчезнет из твоей жизни навсегда. Это безопасно. Это как исповедь в картонную коробку.

Ночная аптека — другое. Здесь нет анонимности попутчика. Вы живёте в одном районе. Теоретически вы можете встретиться снова — в супермаркете, в парке, в той же аптеке через неделю. И всё же здесь говорят. Потому что есть вещи, которые объединяют сильнее, чем соседство по лестничной клетке. Общая боль. Общий стыд. Общий рецепт на препарат, который общество считает «для психов».

Анна и Марк не знали этого в момент, когда перешагнули порог кофейни. Но где-то на задворках сознания у обоих уже включился древний, звериный механизм распознавания «свой-чужой». И он молчал. Он не рычал. Он вилял хвостом.

Психиатр Елена Романовна, которой ещё только предстояло появиться в их жизни, потом скажет: «Вы нашли друг друга по запаху травмы. Это как две собаки, которых били одни и те же хозяева. Они не знают, как играть с нормальными собаками. Но друг друга они понимают без слов. И это прекрасно, и это ужасно, потому что вместо того, чтобы учиться жить в мире, вы строите свой собственный, где правила устанавливаете только вы. А мир не прощает тех, кто выходит из игры».

Но это будет потом. А пока — кофейня, пледы и разговор, который изменит всё.

Кофейня называлась «Тёплый хлеб». Название обещало уют, но реальность оказалась прозаичнее: пластиковые стулья, стойка с выцветшими круассанами под стеклом и бариста с лицом человека, который ненавидит свою работу, ночь, клиентов и, кажется, сам кофе как напиток. Впрочем, пледы действительно были — клетчатые, синтетические, пахнущие кондиционером для белья, — и розетки у каждого столика. В четыре утра это уже роскошь.

Они сели у окна. За стеклом дождь размывал огни редких фар в жёлтые кляксы. Марк взял два американо — «всё равно на вкус как вода, так хоть без молока, которое тут три дня стоит открытым». Анна не спорила. Она вообще редко спорила — привычка, выработанная годами: не высовывайся, не привлекай внимания, будь удобной, и, может быть, тебя не тронут.

Первые минуты молчали. Это было не неловкое молчание незнакомцев, а скорее пауза, которую берут старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки. Каждый переваривал произошедшее в аптеке. Каждый думал о своём, но мысли, как ни странно, текли в одном направлении.