Владимир Малянкин – Художник, который не боится быть собой (страница 2)

ЗАЙЧИХА

Глава 1. Та, которая бежит

Я нашел ее в городе, которого нет на карте.

В смысле – на карте он есть, но если ты не местный, ты проедешь мимо, даже не заметив. Какие-то заброшенные заводы, какие-то пятиэтажки с облупившейся краской, какие-то бабки с семечками у подъездов. Типичная российская глубина. Там, где время остановилось лет тридцать назад, а может, и никогда не начиналось.

Ее зовут Тамара Николаевна. Ей пятьдесят три года. Она работает уборщицей в школе №4. У нее трое детей, муж-алкоголик и грыжа от тяжелых ведер.

Она позировала для «Зайчихи».

Вы помните эту картину? Огромная бабища с звериными глазами, с грудями, которые вот-вот выпрыгнут из халата, с раздутыми ноздрями, с мокрыми от пота волосами. Она бежит по полю. За ней в ужасе несутся два мужика в выцветших рубахах. У них открыты рты. Они кричат. Но никто не слышит их крика, потому что поле бескрайнее, потому что ветер уносит звуки, потому что эта баба – не баба, а наказание Господне, воплощенное в мясе и плоти.

Я думал, Тамара Николаевна – профессиональная натурщица. Или актриса. Или хотя бы женщина с богатым прошлым.

Она оказалась уборщицей.

Мы встретились у нее дома. Двушка в хрущевке, обои в цветочек, ковер на стене, запах щей и еще чего-то кислого. На журнальном столике – пузырьки с лекарствами. На подоконнике – герань. В углу – икона.

Она налила чай. Достала печенье. Села напротив, сложив руки на коленях, как примерная девочка.

– Вы извините, у меня не прибрано, – сказала она. – Я не ждала никого.

– Тамара Николаевна, я по поводу картины.

Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

– Какой картины?

– «Зайчиха». Вальдемара Козака.

Она долго молчала. Смотрела в окно. За окном было серо. В России всегда серо, когда надо сказать правду.

– Откуда вы знаете? – спросила она наконец. – Меня же никто не знает. Я никому не говорила.

– Я искал.

– Зачем?

– Хочу понять.

– Что понять?

– Как вы туда попали. И что теперь чувствуете.

Она усмехнулась. Нехорошо так усмехнулась. Криво.

– Чувствую? Денег мне дали. Бутылку. Еще пообедали в столовой. Вот что я чувствую.

– Расскажите.

И она рассказала.

Это было три года назад. Тамара Николаевна тогда еще работала не в школе, а в детском саду. Тоже уборщицей. Денег не хватало катастрофически. Муж пил. Дети болели. Она сама болела, но не лечилась, потому что на лекарства не было.

Однажды к ней подошел мужчина.

– Простите, вы не согласитесь помочь? Мне нужна натура.

Она тогда не поняла. Думала, может, стройка какая или еще что.

– Чего сделать-то?

– Посидеть. Или постоять. Я художник.

Она засмеялась. Художники в их городе не водились. Художники – это в Москве, в Питере, вон там, где деньги. А здесь – пьют, работают на заводе, умирают в пятьдесят.

– Сколько заплатите?

– Тысячу. И пообедаем.

Тысяча рублей. Тогда это были деньги. Сейчас – тоже деньги, если честно.

Она согласилась.

– Вы понимали, на что идете?

– А чего там понимать? – она пожала плечами. – Сказал, что надо раздеться. Я сначала застеснялась. А потом думаю: кому я нужна, старая, толстая, с растяжками? Меня и муж-то не хочет, пьяный только лезет. А тут художник, говорит, красота, говорит, тело прекрасное. Врал, конечно. Но приятно.

– Откуда знаете, что врал?

– А кто ж такую красоту найдет? – она опять усмехнулась. – Я в зеркало смотрю. Я знаю, что там.

– И все-таки разделись.

– Разделась. А чего терять? Всю жизнь пряталась, все равно никто не увидел. А тут хоть кто-то посмотрит.

Она замолчала. Я ждал.

– Он меня смотрел, – сказала она тихо. – Не так, как мужики смотрят. Не раздевал глазами – я уже раздетая стояла. Он смотрел внутрь. Как будто видел там что-то. Что я сама не видела.

– Что?

– Жизнь, наверное. – Она подняла на меня глаза. – Он сказал: «Ты бежишь. Ты всегда бежала. От мужа, от детей, от работы, от себя. А теперь остановись. Теперь они от тебя побегут».

– И вы побежали?

– Ага. По полю. Босиком. Холодно было, октябрь уже. Но я бежала и ничего не чувствовала. Ни холода, ни боли. Только ветер. Только этот его взгляд. И еще мысль: а ведь правда. Пусть теперь они бегут. Надоело мне бегать.

– А мужики те? На картине?

– Случайные. Он их попросил. Сказал: «Бегите от нее, как от смерти». Они побежали. У них хорошо получилось. Особенно тот, который в очках. У него лицо было такое… настоящее. Как будто я и правда монстр.

– Вы не монстр.

– Знаю. – Она посмотрела на меня в упор. – Я просто баба. Которая всю жизнь пахала. Которая ни разу не была красивой. Которая родила троих и ни разу не почувствовала, что рожать – это чудо. Которая мужа своего ненавидит, но живет с ним, потому что некуда идти. Которая умрет и никто не вспомнит.

– Вас вспомнят. Картина есть.

– Картина, – она покачала головой. – Вы думаете, мне легче? Я теперь везде ее вижу. В интернете. На экране телефона, когда дети листают. В ларьке на обложке журнала. Я себе на день рождения заказала распечатку, повесила на стену. Муж пришел пьяный, увидел, спрашивает: «Это ты, что ли?» Я говорю: «Я». Он засмеялся и пошел водку пить. А я смотрела на себя и думала: красивая. В первый раз в жизни красивая.

Она заплакала.

Тихо так, без всхлипов. Просто слезы потекли по щекам. Она их не вытирала.

– Вы его видели потом? – спросил я.

– Нет. Ушел и все. Деньги дал, пообедал со мной в столовой, спросил, как детей зовут, и ушел. Я потом искала его. Хотела сказать спасибо. Не нашла.

– А что бы сказали?

– Спасибо, – повторила она. – За то, что увидел. За то, что нарисовал. За то, что я теперь есть. Не просто баба с ведром, а… зайчиха.

Она улыбнулась сквозь слезы.

– Глупо, да?

– Нет, – сказал я. – Не глупо.