Владимир Малянкин – Художник, который не боится быть собой (страница 1)
Владимир Малянкин
Художник, который не боится быть собой
ВВЕДЕНИЕ
Мясо, кровь и тишина
*18+*
Есть художники, которые рисуют красиво. Есть те, кто рисует правильно. А есть Вальдемар Козак – он рисует так, что у тебя встает, даже если на картине расчлененка. И ты не знаешь, что с этим делать. Хочешь отвернуться – не можешь. Хочешь забыть – уже поздно.
Козак – это художник, который трахает твой мозг без смазки. Грубо. Настойчиво. С улыбкой.
Он не боится быть собой? Он боится быть кем-то другим. Потому что, если остановиться и стать нормальным, вся эта конструкция рухнет. А вместе с ней рухнет и он сам. Поэтому он рисует. Каждый день. Как наркоман, который ищет дозу. Как маньяк, который не может остановиться. Как бог, которому плевать, веришь ты в него или нет.
Посмотри на «Зайчиху». Ты видишь женщину с огромными грудями и звериными глазами? Нет. Ты видишь себя. Свое желание. Свой страх. Свою похоть, которую ты так старательно прячешь под офисной рубашкой. Она бежит за мужиками, а мужики бегут от нее. Но на самом деле все наоборот. Она – это ты. Тот, кто гонится. И тот, кто убегает. В одном теле.
А «Ведьма в супермаркете»? Ты думаешь, это про мистику? Хуй там. Это про то, как обыденность жрет твою душу. Она идет между стеллажами с гречкой и туалетной бумагой, а вокруг – зомби. Зомби с тележками. Зомби со скидочными картами. Зомби, которые уже забыли, когда трахались в последний раз. И ты – один из них. Пока она не проходит мимо. И ты чувствуешь запах. Запах свободы. Запах смерти. Запах женщины, которой плевать на твои проблемы.
Дети с ножами. Это вообще отдельный разговор. Ты смотришь на них и думаешь: «Господи, какие же они страшные». А потом ловишь себя на мысли, что они красивые. Что в этой крови, в этих серьезных глазах есть что-то настоящее. То, что ты потерял лет в двадцать, когда устроился на нормальную работу и начал платить ипотеку.
Козак не рисует людей. Он рисует то, что под кожей. Не мясо – хотя мяса много. Не кости – хотя кости торчат из каждого второго полотна. Он рисует желание. Чистое. Первобытное. То, с чем ты рождаешься и с чем умираешь. То, о чем молчишь даже в исповедальне.
Искусствоведы, конечно, пыжатся. Пишут про «гротеск», про «социальную сатиру», про «диалог с традицией». Пиздеж. Козак просто показывает то, что все видят, но отворачиваются. Сиськи? Да. Члены? Сколько хочешь. Кровь? Оближешься. Мертвецы, которые еще теплые? Заходи, не обляпайся.
А комментаторы… ох уж эти комментаторы.
Андрей Сергеев ставит смайлик. Куда ж без смайлика.
Иннесса Пилат хочет купить картины. Чтобы повесить в гостиной? Чтобы дети смотрели? Чтобы муж возбуждался? Иннесса, ты сама-то поняла, что спросила?
Психолог Наталья Михайловна Шустрова пишет: «Ведьма особенно прекрасна». Наталья Михайловна, а вы своим клиентам это показываете? Или только в личном кабинете, после третьего сеанса, когда они уже готовы платить за правду?
Anuar Zhak написал «Хуйню рисует». Анвар, ты прав. Но в том-то и дело, что хуйня эта – про тебя. Про твою маму. Про твою жену. Про твоего начальника. Про то, что ты видишь каждую ночь, когда закрываешь глаза.
Николай Плоцкий считает, что это карикатуры для детских книжек. Николай, ты бы своим детям такое почитал? На ночь? Перед сном? Чтобы снилось?
Гаянэ Степанян обиделась за медсестер. Гаянэ, милая, Козаку плевать на медсестер. Ему плевать на всех. Он рисует не профессии. Он рисует дыры. Те дыры, которые мы пытаемся заткнуть работой, семьей, религией, алкоголем. Не затыкается только одно. И ты знаешь что.
Марина Солодова возмущена нарушением анатомии. Марина, а ты знаешь, что у людей внутри? Не по учебнику, а по жизни? Там тоже все нарушено. Там все не на своих местах. И если художник рисует правду, анатомия идет нахуй.
Сергей Игоревич переживает, что «рофл» звучит не по-русски. Сергей Игоревич, Козак вообще не говорит по-русски. Он говорит на языке, который старше любого языка. На языке, который понимают даже животные. Особенно животные.
Валерий Смирнов сказал: «Крэзуха, но прикольно. Автору риспект и уважуха». Валерий, ты единственный, кто близок к истине. Потому что в этой крэзухе больше правды, чем во всех трезвых разговорах на кухне.
А Георгий Шевченко спросил: «Разве не кАзак?» Георгий, какая разница? Казак, козак, козел – называй как хочешь. Суть не меняется. Он тот, кто смотрит. Из темноты. Всегда.
Я хочу найти этого человека. Не чтобы пожать руку. Не чтобы взять автограф. Я хочу посмотреть ему в глаза. И спросить одну вещь.
Я хочу спросить: «Ты видел то же, что и я? Или ты просто придумал это? И если придумал – как ты с этим живешь? Как ты спишь по ночам? Как ты трахаешься? Как ты ешь? Как ты ходишь в магазин за хлебом, зная, что внутри тебя живет это?»
Я буду искать его. Я буду копаться в его грязном белье. Я буду говорить с теми, кто его ненавидит, и с теми, кто его боготворит. Я буду смотреть на его картины часами, пока не начну видеть то, что не видел никто.
Или пока они не увидят меня.
А ты читай дальше. Если не боишься.
Только предупреждаю: обратного пути не будет.
ПРОЛОГ
Тот, кто смотрит изнутри
Я не хотел писать эту книгу.
Честно. Я вообще не писатель. Я просто человек, который однажды ночью залип в телефоне, листая ленту, и наткнулся на пост. Обычный пост в паблике с дурацким названием «Σκότος». Какая-то греческая хуйня, «тьма» в переводе. Я тогда еще подумал: ну надо же, какие люди пафосные, тьму им подавай, сидят в своих однушках, писают в унитаз и называют это скотозом.
А потом я увидел картины.
И все.
Дальше была темнота. Настоящая. Не та, которой пугают детей. Не та, в которой водятся монстры. А та, в которой исчезаешь ты сам. Растворяешься. Перестаешь быть тем, кем был пять минут назад.
Я не спал трое суток.
Я просто сидел и смотрел. Скачивал. Увеличивал. Разглядывал детали. И чем больше я смотрел, тем меньше понимал, где кончается экран и начинается моя комната. Где кончаются эти бабы с огромными сиськами, эти мужики с перекошенными от ужаса ртами, эти дети с ножами, эти ведьмы в супермаркетах – где кончаются они и начинаюсь я.
А потом я понял.
Они – это и есть я.
И ты.
И тот мудак, который написал в комментах «хуйню рисует».
И та тетка, которая возмущалась нарушением анатомии.
И тот психолог, которая написала «ведьма особенно прекрасна».
Мы все там. В каждой картине. Просто не хотим признаваться. Потому что если признаться – придется что-то делать. Придется жить по-другому. Или не жить вообще.
Я решил найти этого человека.
Не для того, чтобы взять автограф. Не для того, чтобы написать книгу (тогда я еще не знал, что напишу ее). А для того, чтобы спросить: «Ты как? Ты вообще спишь по ночам? Ты как трахаешься после того, как нарисовал это? Ты как в магазин ходишь? Ты как с людьми разговариваешь, зная, что у них под кожей?»
Я искал его полгода.
Я перерыл весь интернет. Я написал сотне людей. Я ездил в города, о которых никогда не слышал. Я ночевал на вокзалах. Я пил с бомжами, которые якобы видели его. Я трахал женщин, которые якобы ему позировали. Я врал, изворачивался, платил, угрожал, умолял.
И в конце концов я его нашел.
Или он нашел меня.
Теперь я не знаю, кто из нас кто.
Может, он – это я из будущего. Может, я – это он из прошлого. Может, мы оба – просто персонажи одной из его картин, которые забыли, что они нарисованы.
Эта книга – не документалистика. Это не журналистское расследование. Это не искусствоведческий анализ.
Это крик.
Это исповедь.
Это попытка вытащить из себя то, что застряло между ребрами и не дает дышать.
Если ты боишься – закрой.
Если ты думаешь, что это просто очередная книжка про художника-психопата – иди нахуй, ты ничего не поймешь.
Если ты готов – поехали.
Только предупреждаю: обратного пути нет.
Как не было у меня.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ