Владимир Малянкин – Человек из кремниевой долины (страница 2)

И я чинил. Сначала велосипед, потом мопед, потом старый отцовский радиоприёмник, который он списал в утиль. Я разбирал всё, до чего дотягивались руки. Ломал и собирал, ломал и собирал. Иногда вещь после этого работала лучше. Иногда — переставала работать вообще. Я учился на ошибках. Это был мой метод: попробовать, сломать, понять почему, попробовать снова.

Отец не одобрял этого. Он говорил: «Не трогай, сломаешь». Я отвечал: «Если я не трону, я не узнаю, как оно работает». Он качал головой: «Тебе надо быть инженером, а не... космонавтом».

«Космонавтом» он называл любого, кто, по его мнению, витал в облаках. Я действительно думал о космосе постоянно. Не о том, чтобы полететь — нет, я был реалистом, у меня было плохое зрение и неспортивное тело. Я думал о том, чтобы построить то, что полетит.

В двенадцать лет я собрал свою первую модель ракеты. Из трубки от пылесоса, батареек и химикатов, украденных из школьной лаборатории. Я запустил её на пустыре. Она взлетела метров на десять, задымилась и рухнула в траву. Я стоял и смотрел на дымящиеся обломки, и сердце моё колотилось. Это был восторг. Не из-за успеха — успеха не было. Из-за того, что я запустил в небо предмет, который сделал сам. Моими руками. Из мусора. И он летел.

Я подобрал обломки и пошёл домой. Отец стоял на пороге.

— Что это?

— Ракета.

— Упала?

— Да.

Он кивнул. Помолчал. Потом сказал:

— В следующий раз сделай крепче.

И ушёл в дом. Это была самая большая похвала, которую я от него слышал.

Через много лет, когда моя компания впервые посадила ракету на плавучую платформу посреди океана — вертикально, мягко, как в кино, — я вспомнил этот день. Отца уже не было в живых. Но я сказал вслух, в пустоту офиса: «В следующий раз сделай крепче». И улыбнулся.

Глава 3. Тишина и числа

Математика пришла ко мне как спасение.

В школе был предмет, который назывался «математика», но это была не математика. Это было заучивание правил. Мы решали задачи из учебника — скучные, одинаковые, с заранее известными ответами в конце книги. Меня тошнило от них. Я спрашивал учителя: «Почему мы это делаем?» Он не понимал вопроса. «Потому что это программа», — говорил он. Программа. Как будто это что-то объясняло.

Настоящая математика пришла ко мне через книгу. Я нашёл её в библиотеке — маленькой, пыльной, куда почти никто не ходил. Книга называлась «Великие математики» и была написана для детей, но не дурацким языком. Из неё я узнал про Эйлера, Гаусса, Римана. Про людей, которые видели мир как уравнение.

Я помню ночь, когда я понял, что такое бесконечность. Не заучил определение — понял. Я лежал в кровати, смотрел в потолок и думал о числах. О том, что между нулём и единицей бесконечно много чисел. Бесконечно. И между любыми двумя из них — ещё бесконечно много. И так без конца. У меня закружилась голова, как будто я падал в эту бесконечность. Это было страшно и прекрасно.

Математика стала для меня убежищем. В ней не было двусмысленности. Два плюс два всегда равнялось четырём. В школе, дома, на другой планете — всегда четыре. Это была единственная надёжная вещь в мире, где отец злился непонятно почему, мать грустила непонятно о чём, а сверстники смеялись надо мной за то, что я говорю слишком длинными предложениями.

Я начал сам придумывать задачи. Не те, что в учебнике, а настоящие. Например: с какой скоростью должна вращаться космическая станция, чтобы создать искусственную гравитацию, равную земной? Я исчертил тетрадь расчётами. Ответа не знал — интернета не было, спросить было не у кого. Но сам процесс — поиск решения — был для меня как медитация.

В тринадцать лет я написал письмо известному астрофизику. Настоящее письмо, на бумаге, с маркой. Я изложил свою идею про двигатель на ионной тяге. Идея была, конечно, бредовая — я мало что понимал тогда в реактивной физике. Но я написал это письмо и отправил. И знаете, что произошло? Ничего. Он не ответил.

Я ждал месяц, два, три. Проверял почтовый ящик каждый день. Ничего. Это было моё первое большое разочарование во взрослом мире. Не в науке — в людях. Я был никем, мальчишкой из Претории, и мой голос не имел веса. Тогда я поклялся себе: однажды я стану кем-то, кому отвечают.

Эта клятва вела меня много лет. Когда я стал известен, я получал сотни писем от таких же мальчишек. И старался отвечать. Не на все, но на многие. Потому что помнил того пацана, который ждал письма.

Глава 4. Первая кровь

Драка случилась, когда мне было четырнадцать.

Я вырос, но не окреп — длинный, тощий, с торчащими коленками и локтями, как у журавля. К тому времени мы переехали в Канаду, и я пошёл в новую школу. Новая страна, новый язык, новые правила. Я говорил с акцентом, одевался не так, читал книжки про чёрные дыры вместо того, чтобы играть в хоккей. Идеальная мишень.

Их было трое. Они подкараулили меня после уроков за школьным стадионом. Главный — коренастый парень с фамилией, которую я не запомнил, но лицо — круглое, веснушчатое, с мелкими злыми глазками — впечаталось в память навсегда. Он сказал что-то про мой пиджак, про мой портфель, про то, как я говорю. Я не отвечал. Я думал: если я буду молчать, они отстанут.

Они не отстали.

Первый удар пришёлся в плечо. Не больно, но обидно. Я попятился. Они двинулись на меня, скалясь. Я помню, как солнце било в глаза — закатное, красное. И в этой красноте я вдруг перестал бояться. Страх ушёл, сменившись чем-то холодным и ясным. Словно внутри включился выключатель.

Я не умел драться. Но я умел думать. И за секунду до того, как второй удар полетел мне в лицо, я рассчитал траекторию. Я увидел её — в буквальном смысле, как пунктирную линию в воздухе. И я уклонился. Просто сместил голову на несколько сантиметров вправо. Кулак пролетел мимо, и парень по инерции шагнул вперёд, теряя равновесие.

Дальше случилось странное. Я не бил его. Я просто взял его за запястье — у него было толстое, потное запястье — и вывернул. Не сильно. Ровно настолько, чтобы он вскрикнул и упал на колено. Я держал его руку в замке и смотрел на остальных. Они замерли. Я сказал — голосом, которого сам не узнал, спокойным и ровным: «Ещё вопросы?»

Вопросов не было. Они ушли — не побежали, но быстро, оглядываясь. А я остался стоять. Сердце колотилось. Пальцы дрожали. Но внутри было странное чувство. Не радость, не торжество. Удивление. Я понял, что страх — это такая же система, как всё остальное. У него есть входные данные, есть алгоритм, есть выход. И если понять алгоритм, страх можно отключить.

Я пришёл домой с синяком на плече и разорванным рукавом. Отец посмотрел на меня:

— Дрался?

— Да.

— Победил?

— Да.

Он кивнул и отвернулся к телевизору. Никаких вопросов, никакого сочувствия. Но вечером, когда я уже лежал в кровати, он зашёл в комнату и положил на тумбочку кусок сырого мяса в марле.

— Приложи к синяку, — сказал он. — Матери не говори.

И вышел.

Я лежал и смотрел на этот кусок мяса, истекающий кровью на марлю, и думал: вот так он проявляет любовь. Не словами. Действиями. Вещами. Я научился это распознавать, как радиосигнал сквозь помехи. Но тогда мне просто было обидно и тепло одновременно.

Глава 5. Девочка с книгой

Её звали Эмили. Она была из параллельного класса, дочка профессора лингвистики. Худая, с длинной шеей и привычкой поправлять очки указательным пальцем. Она читала на переменах, как и я. Это нас и соединило.

Мы сидели на скамейке под клёном, каждый со своей книгой, и молчали. Потом она спросила:

— Что читаешь?

— Циолковского.

— Кого?

— Русского учёного. Он придумал космический лифт.

— Космический лифт — это глупость, — сказала она. — Трос порвётся под собственным весом.

Я уставился на неё. Никто — ни один человек в школе — не мог сказать мне, почему космический лифт — это глупость. А она сказала.

Мы проговорили до вечера. Оказалось, она тоже любила то, что не любят нормальные люди. Теорию струн. Парадокс Ферми. Вопрос о том, почему мы до сих пор не встретили инопланетян — потому что их нет, или потому что они нас избегают? Она склонялась ко второму. Я — к первому. Мы спорили, перебивали друг друга, смеялись.

Я влюбился. Не сразу — недели через две. И понял это самым дурацким образом: я заметил, что, когда её нет, мир теряет цвет. Буквально. Небо становилось серым, книги — скучными, задачи — бессмысленными. Я ждал перемены, как ждут глотка воды в пустыне.

Я не знал, что делать с этим чувством. Я умел вычислять траектории спутников, но не умел сказать девочке, что она красивая. Однажды я купил ей книгу — старую, потрёпанную «Космическую одиссею» Кларка, в букинистическом магазине. Денег не было, я копил мелочь две недели.

Я подарил ей эту книгу и сказал:

— Здесь есть момент, где человек проходит через врата. Прочитай, я хочу обсудить.

Она взяла книгу, полистала. Потом посмотрела на меня — пристально, как будто изучала — и сказала:

— Ты странный.

— Знаю.

— Мне это нравится.

И поцеловала меня в щёку. Один раз. Быстро, как птица коснулась воды. Я стоял и не мог пошевелиться. Она ушла. Кажется, улыбаясь.

Через месяц её семья переехала в Штаты. Я не успел ей сказать почти ничего. Я написал ей письмо — длинное, на десять страниц. Изложил всё: про то, как меняется спектр света, когда она входит в комнату; про то, что её голос имеет резонансную частоту, которая совпадает с моей грудной клеткой; про то, что когда её нет, энтропия мира увеличивается.