Владимир Малянкин – Человек из кремниевой долины (страница 1)
Владимир Малянкин
Человек из кремниевой долины
Все события и персонажи этого романа вымышлены. Любые совпадения с реальными лицами, компаниями или обстоятельствами случайны и не являются намеренными. Автор не претендует на достоверность описанных технологий, исторических событий или биографических деталей. Это художественная литература, а не документальное свидетельство.
От автора
Я написал эту книгу не для того, чтобы кого-то убедить. Не для того, чтобы оправдаться. И уж точно не для того, чтобы меня запомнили.
Я написал её, потому что память уходит. Так устроена моя болезнь — она стирает сначала слова, потом лица, потом целые годы. Я хотел успеть записать то, что ещё держу в руках, пока пальцы не разжались.
Это не мемуары в привычном смысле. Я не следил за хронологией. Я не проверял факты по архивам — кому это теперь нужно? Я просто сел и начал вспоминать. То, что всплывало — то и записывал. Где-то я мог ошибиться в датах. Где-то — преувеличить. Где-то — умолчать. Но я старался быть честным. Честнее, чем когда-либо в жизни.
Меня часто спрашивали: каково это — быть мной? Я отшучивался. Я не умел отвечать на такие вопросы. Эта книга — попытка ответить. Не журналистам. Себе. Своим детям. Своим внукам, которые, может быть, прочитают это, когда меня уже не будет.
Здесь нет инструкций. Нет рецептов успеха. Нет советов, как построить компанию или разбогатеть. Этого добра полно в других книгах. Здесь — только жизнь. Одна конкретная жизнь, со всеми её ошибками, потерями, глупостями и редкими победами.
Если вы ищете героя — вы его не найдёте. Я не герой. Я человек, который слишком много работал, слишком мало спал, любил неправильно, говорил не те слова и не в то время. Но я пытался. Всю жизнь пытался. И это, наверное, единственное, что имеет значение.
Читайте. Смейтесь. Спорьте со мной. Жалейте меня или злитесь на меня. Я не против. Я уже там, где мне всё равно, что обо мне думают.
Но если после этой книги вы посмотрите на небо чуть внимательнее — значит, я писал не зря.
Книга первая. СТРАННЫЙ МАЛЬЧИК
Глава 1. Окно
Меня часто спрашивают: с чего всё началось? Я мог бы рассказать про гараж, про первый компьютер, про компанию, которую я основал в двадцать лет. Это была бы красивая история. Чистая, как чертёж. Но она была бы ложью.
Всё началось с окна.
Мне было семь. Мы жили в Претории, в доме, который построил мой отец. Дом был крепкий, но скучный — квадратный, как коробка из-под обуви. Единственное, что я любил в нём, — это окно в моей комнате. Оно выходило не на улицу, а на пустырь, за которым начиналось поле, а за полем — холмы. Летом трава выгорала до желтизны, и земля становилась похожей на шкуру льва. Я садился на подоконник, прижимался лбом к стеклу и смотрел. Часами.
Мать волновалась. Она говорила отцу: «С ним что-то не так. Он просто сидит и смотрит в никуда». Отец пожимал плечами: «Пусть. Может, вырастет философом». Он говорил «философ» как ругательство. В его мире были только инженеры и все остальные.
А я не просто смотрел. Я ждал. Сам не знал чего. Но каждый вечер, когда солнце садилось за холмы и небо становилось оранжевым, а потом густо-фиолетовым, у меня внутри что-то замирало. Как будто сейчас должно случиться что-то важное. Что-то большее, чем ужин, школа, уроки. Что-то, что объяснит всё.
Однажды я увидел птицу. Она была огромная — коршун или орёл, я тогда не разбирался. Она парила над полем, и тень её скользила по траве. Я следил за ней, затаив дыхание. И вдруг — она сложила крылья и рухнула вниз. Камнем. На секунду мне показалось, что она разобьётся. Но в последний миг она расправила крылья и взмыла снова, и в когтях у неё было что-то мелкое, живое.
Я заплакал. Не от жалости к грызуну. От понимания.
Я понял: мир устроен так. Падение и взлёт — это одно и то же движение. Хищник и жертва — части одного танца. И никто не виноват. Просто есть законы. Физика, биология, природа. И если я хочу понять, зачем я здесь, я должен узнать эти законы. Все до единого.
С этого дня я перестал просто смотреть в окно. Я начал наблюдать.
Я завёл тетрадь. Мать купила мне её в лавке — толстая, в чёрной обложке, пахнущая клеем. Я расчертил её на колонки: дата, время, погода, что видел, что понял. Первая запись была: «Птица упала и взлетела. Почему? Потому что сила тяжести меньше силы крыльев. Узнать про силу тяжести».
Мне было семь лет. Я ещё не знал слова «гравитация». Но я уже знал, что должен его узнать.
Отец нашёл тетрадь через месяц. Пролистал. Ничего не сказал, только хмыкнул. Но вечером принёс мне книгу — старую, потрёпанную, с оторванным корешком. «Основы физики». На африкаанс, с картинками. Я читал её запоем, как другие дети читают комиксы про супергероев. Для меня супергероями были Ньютон, Архимед, Галилей. Люди, которые увидели мир и сказали: «Я понимаю, как это работает».
В школе меня не любили. Это мягко сказано. Меня терпели. Я был тощий, нескладный, с вечно испачканными чернилами пальцами. Я не играл в регби — национальную религию южноафриканских мальчишек. Я не гонял мяч на переменах. Я сидел в углу и читал. Или смотрел на облака и прикидывал скорость ветра на разной высоте.
Учительница, миссис ван дер Мерве, вызвала мать в школу. Я запомнил этот день, потому что мать вернулась домой странная — не злая, а задумчивая. Она села напротив меня и сказала:
— Миссис ван дер Мерве говорит, что ты не такой, как все.
Я молчал.
— Она говорит, ты задаёшь слишком много вопросов.
— Разве это плохо?
Мать посмотрела на меня долго-долго. Потом взяла моё лицо в ладони — у неё были сухие, тёплые руки, пахнущие мылом и корицей — и сказала:
— Нет. Это не плохо. Это ты.
Я не понял тогда всей силы этих слов. Понял позже, через много лет, когда уже сам стал отцом и понял, как трудно принять ребёнка таким, какой он есть, а не таким, какого ты хотел.
Мать умерла, когда мне было сорок. Я был на другом конце земли, на совещании. Мне позвонили, я вышел из переговорной, выслушал, вернулся и продолжил встречу. Люди потом спрашивали: «Как ты мог?» А я не мог иначе. Если бы я остановился, я бы рухнул. А рухнуть мне было нельзя — слишком много людей зависело от меня. Я отложил скорбь на потом, как откладывают файл в облако. Но она не сохранилась. Она исчезла. И когда через год я попытался её найти — было поздно. Я разучился плакать по матери. Она осталась во мне сухой, невыплаканной болью, и сидит там до сих пор.
Но это потом. А пока мне восемь, и мир пахнет травой, пылью и клеем из новой тетради.
Глава 2. Отец
Отец был человеком из другого века. Он родился в 1930-м, в семье фермеров, и до конца жизни верил в три вещи: труд, порядок и то, что мужчина не должен показывать слабость.
Руки у него были как два корня дерева — узловатые, тёмные от въевшейся смазки, с вечными трещинами на костяшках. Он работал инженером на электростанции. Когда я был маленьким, я думал, что он может починить всё. Так и было: он чинил проводку, двигатели, водопровод, крышу, забор. Всё, что ломалось в нашем доме и в домах соседей, проходило через его руки.
Я его боялся. И любил. И злился на него. И хотел быть им. Всё сразу.
Он почти не говорил. Вернее, говорил, но коротко, как отдавал команды. «Принеси ключ на двенадцать». «Закрой дверь». «Ешь». Мать шутила, что он экономит слова, как будто за каждое нужно платить налог. Но я знал: это не скупость. Он просто жил внутри себя, и ему не нужно было много слов, чтобы там было хорошо.
Однажды, мне было девять, он взял меня на работу. Электростанция была огромным бетонным зданием на окраине города. Внутри гудело, дрожало, пахло машинным маслом и озоном. Я шёл за отцом по узкому коридору, мимо труб, циферблатов, мигающих лампочек, и чувствовал себя внутри живого существа. Как Иона в чреве кита.
Отец подвёл меня к огромному турбогенератору. Он был размером с дом. Он вращался, и от него исходило тепло — физическое, почти осязаемое, как от печки.
— Видишь это? — сказал отец.
Я кивнул.
— Это даёт свет. Всему городу.
Я смотрел. Генератор гудел, и гул этот отдавался у меня в груди.
— Как он работает? — спросил я.
Отец подумал. Потом сказал:
— Электричество. Магнитное поле.
— А откуда берётся магнитное поле?
— Из электричества.
— А электричество откуда?
— Из магнитного поля.
Он замолчал. Я смотрел на него и ждал. Он нахмурился — у него была привычка хмуриться, когда вопрос загонял его в тупик, — и наконец сказал:
— Это сложно. Вырастешь — поймёшь.
Это был первый случай, когда я понял, что отец чего-то не знает. Не просто не хочет объяснить, а действительно не знает. И это было как трещина в стене. Маленькая. Но через неё проникал свет.
Вечером я записал в тетради: «Папа не знает, откуда берётся электричество. Но я узнаю».
С этого дня я начал относиться к его словам иначе. Не как к истине, а как к версии. Он говорил: «Небо голубое, потому что так устроил Бог». А я уже читал про рассеивание света. Он говорил: «Человек никогда не полетит на Марс». А я смотрел на звёзды и думал: «Почему?»
Мы начали спорить. Сначала по мелочам, потом всё серьёзнее. Он не выносил споров. В его мире взрослый был прав всегда, просто потому что он взрослый. А я не мог так. Правда не зависит от возраста, она зависит от фактов. Я пытался ему объяснить, он махал рукой: «Иди чинить велосипед».