Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 12)
То же явление отмечалось в провинциях, где происходил симбиоз государственных налоговых учреждений и аппарата откупщиков. Оффисье финансового ведомства, сборщики тальи были не только собственниками должностей с общими для всех оффисье интересами, но и самыми настоящими финансистами, поскольку они по условиям сбора налога все время должны были авансировать корону из собственных средств, которые они собирали, составляя компании и заключая займы. С 1640-х годов талья зачастую и прямо сдавалась на откуп: если откупщик еще не имел должности сборщика, он осуществлял сбор в порядке комиссии, отстраняя от дел сборщика-оффисье.
Тем не менее, правительство имело возможности административного нажима на финансистов. Наиболее ярким проявлением такой политики были так называемые «палаты правосудия» (chambres de justice) — судебные органы, периодически создававшиеся в годы мира, когда потребность в кредите ослабевала и корона могла отнять у своих кредиторов в судебном порядке часть их богатств, освятив таким образом вынужденное государственное банкротство. Напротив, в военное время финансистов приходилось задабривать, но угроза возможного в будущем судебного преследования сама по себе вредно влияла на систему кредита: финансисты стремились нажиться как можно скорее, заламывая огромные проценты. А с другой стороны, память о прошлых «палатах правосудия» настраивала общественное мнение против финансистов. Ненависть к ним — людям, наживавшимся на войне — была велика, простой народ видел в них причину повышения налогов.
У верховных палат были свои причины враждебно относиться к финансистам. Во-первых, палаты видели в них, как и в интендантах, приспешников деспотизма, поскольку пособничество финансистов именно и позволяло правительству пренебрегать возражениями судейской верхушки против новых финансовых эдиктов: достаточно было найти откупщика, который взял бы на себя практическую сторону дела, и новый сбор начинал взиматься несмотря на всю его юридическую сомнительность. Во-вторых, высшее «дворянство мантии» стремилось превратиться в замкнутую корпорацию, не допуская в свою среду новых выходцев из третьего сословия, а финансистам как раз хотелось приобретать — если не для себя, то для своих детей — высшие судейские должности, и они имели к тому возможности благодаря как богатству, так и протекции, оказываемой им в правительственных сферах. Антифинансистская и вообще антиналоговая программа обеспечила Парижскому парламенту возможность стать на первом этапе Фронды лидером широкого антиправительственного движения.
Идеология абсолютной монархии складывалась замедленно, в борьбе противоречивых тенденций, и подчас сильно отставала от практики[92]. Сам термин «абсолютизм» как синоним деспотического правления появился только в XIX в., но «абсолютным» своего монарха французы считали издавна, только смысл этого прилагательного не включал в себя вначале понятия всевластия, а скорее — завершенности, совершенства. И здесь на первый план изначально выдвигалась идея независимости, неподвластности короля внешней силе, будь то император или папа. Чтобы быть таковым, монарх должен был быть единственным источником законов, и римское право давало легистам Филиппа Красивого ряд броских формул: «Rex solutus legibus est» («Король не связан законами»), «Quod principi placuit legis habet vigorem» («То, что угодно государю, имеет силу закона»), «Princeps solus conditor legis» («Только государь создает закон»)…
Итак, король в принципе может делать все, особенно в чрезвычайных обстоятельствах, когда «нужда не знает закона», но общим мнением было и то, что монарх не должен делать все, что он может. Место внешних противовесов занимали внутренние, сила морали и обычая. Были законы христианской морали и не зависящие от светской власти нормы канонического права. Был феодальный обычай, требовавший, чтобы важные дела король решал в совете со своими первыми вассалами и прислушивался к их мнению. Утвердившийся в XIV–XV вв. «салический закон» престолонаследия исключал произвол монарха в назначении его преемника: какими бы враждебными ни были отношения короля с законным наследником трона, он не мог лишить его наследства. Именно поэтому теоретики права (Боден, Луазо) даже не считали французскую монархию наследственной (héréditaire) — ведь новый монарх ничем не был обязан своему предшественнику, и в каждый данный момент все знали, кто является престолонаследником. В XVI в. осмысляется понятие «фундаментальных законов» королевства, которые король не может нарушить, ибо они лежат в основании государства. Помимо салического закона, к ним, несомненно, относился принцип неотчуждаемости коронного домена. Монарх мог лишь закладывать его, но не продавать: это имущество принадлежало не ему, а короне, государству. Сложность ситуации, при которой постоянное декларирование всемогущества короля сочеталось с реальными ограничениями его власти, привело к парадоксальному сосуществованию в современной французской историографии полярных точек зрения на абсолютную монархию: если одни историки утверждают, что французская монархия была абсолютной всегда («со времен Хлодвига») и в течение столетий лишь раскрывала заложенные в ней потенции, то другие пишут, что она никогда не была абсолютной (понимая этот термин в слишком «абсолютном» смысле)[93].
Знакомство в XIII в. с политической теорией Аристотеля, принятой также католическими теологами, прежде всего Фомой Аквинским, привело к представлению о «смешанной монархии» (monarchie mixte) как об идеальной форме государственного устройства. Отношение великого философа античности к монархии было сложным: он считал ее и «первоначальным и самым божественным» из всех видов государственного строя, и в то же время, можно сказать, самым рискованным, поскольку отклонение от нее — тирания — было, безусловно, наихудшим из всех возможных отклонений (Политика, кн. IV, гл. II 2). Его интерес к поискам «прекрасно смешанного государственного устройства» (Там же, кн. IV, гл. VII 6) способствовал тому, что французские авторы стремились доказать: их государство является идеальным поскольку в нем гармонично смешаны черты монархии, аристократии и демократии, и это, естественно, ограничивает власть короля.
В начале XVI в. идея о превосходстве «смешанной монархии» была общепринятой. Ее сторонники могли опереться на авторитетное мнение Эразма Роттердамского: «Государь предпочтет, чтобы его монархия была умеренной, смягченной заимствованиями из аристократической и демократической форм правления, дабы не впасть в тиранию»[94].
В конце века официальная точка зрения католической церкви была высказана ведущим идеологом Контрреформации Роберто Беллармино: «Мы же, следуя за блаженным Фомой и другими католическими теологами, из трех простых форм правления, конечно, на первое место ставим монархию, хотя, учитывая испорченность человеческой природы, считаем более полезной для людей сего времени монархию, умеренную началами аристократии и демократии, чем простую монархию»[95].
В роли демократического начала естественней всего было представить выборные Генеральные Штаты, и в этой форме идея «смешанной монархии» получила большое распространение в годы Религиозных войн второй половины XVI в.[96]
Вместе с тем, политическая мысль Франции не оставила без внимания то усиление роли парламента, которое было следствием введения принципа несменяемости судей. Писавший в начале XVI в. Клод Сейссель считал, что превосходство французской монархии состоит в том, что она «не полностью абсолютная, но и не слишком ограниченная; она регулируется и сдерживается хорошими законами, ордонансами и кутюмами»[97]. Именно судейский аппарат является главной сдерживающей и контролирующей силой: «во Франции он обладает большим авторитетом, чем в любой другой стране, в частности потому, что парламенты были созданы специально для того, чтобы сдерживать королей, которые захотели бы пользоваться абсолютным могуществом»; авторитет судей тем выше, «что они несменяемы (perpetuelz), и короли не властны их уволить иначе как в случае должностного преступления»[98]. Ограниченная таким образом «абсолютная власть королей не становится меньшей, но тем более достойной, чем лучше она отрегулирована. И если бы она была более всеобъемлющей и абсолютной, она была бы хуже и несовершеннее: ведь и могущество Бога не считается меньшим от того, что Он не может грешить и творить зло»[99]. Примечательно, что Сейссель, в отличие от других авторов, не придает никакого значения Генеральным Штатам и вообще не считает нужным вводить в монархию демократическое начало: функцию необходимого контроля выполняют парламенты.
Современник Клода Сейсселя, великий итальянский мыслитель Никколо Макиавелли также считал Францию примером хорошо организованного государства с умеренным правлением, причем особую роль в поддержании разумного баланса сил отводил парламенту. В отличие от Сейсселя, он видел главное сдерживающее начало в аристократии: «Король Франции… окружен многочисленной родовой знатью, признанной и любимой своими подданными и, сверх того, наделенной привилегиями, на которые король не может безнаказанно покуситься»[100]. Парламент же укрепляет власть короля: относительная самостоятельность судей дает монарху возможность политического лавирования. Верховный суд и держит знать в узде, и в то же время защищает ее от народа. «Устроитель этой монархии (Людовик XI —