Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 54)

Многие годы в городе жил часовщик Герчик. До войны он в ювелирном магазине работал. Когда магазин закрыли, Герчик занялся часами. Сидел на главной улице рядом с чайной. Потом у него отнялись ноги, он теперь работает дома, а в мастерской сидит его сын Лева. Чумаков показал брошку Леве.

— Понятия не имею, — сказал Лева. — В таких штуках папа разбирается. Ты ему покажи.

Старый Герчик как глянул через лупу на брошку, затрясся весь.

— Неси, неси, Чумак, в милицию, — замахал он руками, — а то затаскают! Унеси, унеси скорей! У меня Левка, у Левки дети будут, — унеси, а то сам на коляске в милицию поеду!

В милиции каждый день бывали новые двое в штатском. Когда слесарь принес брошку Пушкову, эти, в штатском, сидели в кабинете начальника милиции. Брошку осмотрели. Велели подождать у дежурного. Потом расспросили слесаря, где и когда ребятишки нашли брошку. Показания Чумакова записали. Сказали, чтоб он никому не говорил о находке. Но о ней уже толковали на базаре.

— Я никого не боюсь, бабы, — гремела Бульдиха, окруженная корзинами с яблоками, — и твердо скажу вам, бедолаги: старому Герчику от вранья прибыли никакой не может быть, зачем же ему брехать? И он не такой темный дурак, как мы. В золоте он разбирается. И ежели он говорит, что нашли не брошку, а какую-то там подвеску, то, скажу вам, подвеска она и есть. И ежели только белые бриллианты на ней сто́ят не менее пяти — десяти тысяч, то как же не верить, что невозможно подсчитать стоимость всей подвески? И я думаю: ежели Герчик подсчитать стоимость подвески не смог, говорит, мол, она бесценна, значит, так оно и есть. Вот как я думаю, бабы! А по какой такой причине, подруги мои, Милю-бей спровадили из центра к кирпичному заводу, а? То Миля наш украшал площадь и Ленинскую, а теперь на задах бродит среди огородов. Уж не для того ли самого специально Пушков направил его туда? — И Бульдиха подмигнула женщинам слева и справа. Все заулыбались. Они давно знали, с кем встречается Степан Мильковский. Но верные своему женскому долгу, до поры до времени молчали об этом.

— И ходит там Миля-бей, — продолжала Бульдиха, — мешком пришибленный. По какой такой причине? А потому, женщины, что Миля знает что-то. Говорят, бабы, — переходила она на шепот, наваливаясь на прилавок, — будто Степка Мильковский самый первый нашел что-то в сейфе, отнес в прокуратуру, куда побежал звонить. И больше той штуки найденной никто не видел. Вот.

— Какая же штука?

— Не знаем. Не знаем, подруги. Тут вся и тайна. Или же она так повернется, или же этак — никто не знает. И еще скажу вам, подружки мои горемычные, — шептала она уже совсем тихо, будто вспомнив только что давно ей известное, — старый-то Авдеич по железу работал?

— Ну, ну?

— Он во всех домах починки делал? Водопроводные колонки он же чинил? Железо кто огнем резал, а? Трубу в центральной колонке нашей, помните, он вдоль располосовал, чтоб застрявшие камни вынуть? Какой в том намек?

— А ведь правда, бабы…

— И исхудал он… будто в воду опущенный ходит… — И матка евонная дома уж почти и не живет: у сестры своей Васильевны и ночует часто.

— А что она говорит?

— Ничего не говорит. Молчит.

— Тут другое совсем дело: Пелагея-то с Аленой не ладит. Алена власть в доме забрала. Степан виснет на ней, пылинки сдувает с Аленки. А мать они куском хлеба попрекают!

— Не ври ты! У них в доме чаша полная. Авдеич оставил после себя десять тысяч. У Пелагеи они, а она не отдает, говорит, помру, все ваше будет. Но Алена сейчас машину хочет купить. Вот и скандалят!

— Говорят, бабы, все так оно и есть. Говорят, Пелагея прямо заявила Степану: будешь, Степка, меня уважать, отдам тебе деньги. Но не змее твоей Алене, а внукам моим деньги пойдут…

Эксперт, прилетевший из Москвы, установил, что найденная ребятами подвеска — одна из шести обозначенных в списке. Возможно, подвески скреплены чем-то, потому что на найденной ушко в свежих царапинах. Эксперт сказал, что подвески древние, кажется, они из пропавшей части сокровищ Ивана Грозного. Подвеску увезли в Москву.

23

Автогенные резаки имелись в техникумовских мастерских, на заводе, в промкомбинате, мастерских железнодорожной станции. Одни числились в документах, другие давно были списаны, хотя ими работали. Половина газовых баллонов, больших и портативных, тоже были списаны, но валялись на складах. Всем завхозам, кладовщикам, заведующим складами было приказано произвести строгую инвентаризацию. Народ этот схватился за голову. Грабителя или грабителей проклинали. По ночам что-то зарывали в землю прямо в складах, рядом с ними. По дорогам в разные стороны от города потянулись машины, телеги, груженные различными материалами, оборудованием. Их останавливали, тщательно проверяли, что именно везут. Всегда степенный и при галстучке, уравновешенный и молчаливый заведующий материальным элеваторным складом Дмитрий Николаевич Черных на обед стал приходить в спецовке и с грязными руками.

— Задушил бы этого мерзавца голыми руками, — ругался он, стоя у рукомойника, утирая полотенцем свои могучие кисти. — Вот напасть-то свалилась на нашу голову!

Всеобщее негодование взрослых передалось школьникам, первокурсникам техникума. Едва ночь опускалась на землю, юные следопыты тенями мелькали на задворках. Городские собаки, бездомные и хозяйские, которым позволялось погулять ночью, сидели по своим углам. Если б они умели думать, решили бы, что все живодеры Гадячинского мыловаренного завода объявили им смертную войну. Собак шугали из-за углов, из-за деревьев и били палками, камнями. То и дело ночную тишину разрезали собачьи визги.

Степан Мильковский, возвращаясь с ночного дежурства, несколько раз замечал мелькавшие тени в кустах. Однажды ему почудилось, будто кто-то преследует его, следит за ним. Он резко оглядывался. И будто бы что-то мелькало, исчезая в калитке. Нося в душе тяжкий грех перед женой, он вдруг испугался: а вдруг жена заподозрила и стала следить за ним? Свидание вышло кратким, Настя с удивлением и даже с обидой проводила его.

— Ты не захворал ли, Степушка? — спрашивала она.

— Нет, ничего, ничего, — торопливо ответил он, выскользнул за дверь. Долго просматривал местность из подъезда, примечая смутные ориентиры, прислушиваясь. Нагнувшись, проскочил в палисадник, оттуда в огород. И вздохнул только, оказавшись на соседней улице.

А молчание жены, надутые губы ее сбивали его совсем с толку. Нервы его были постоянно напряжены. Он решил порвать с Настей. Но оказалось, сделать это не так уж просто…

— Степушка, миленький мой, не покидай меня пока, — шептала она, сильными руками обнимая его шею. — Пожалей ты меня, сироту, сокол ты сердечный. Муторно мне, как ты не придешь, одна я несчастная!

Степан на этот раз был так ошарашен, что уйти быстро не мог. Он побыл у Насти еще с час. Умиротворил ее и тогда только удалился.

Вокруг стоял мрак осенней темной ночи. Но Степан то и дело зажмуривал глаза, тяжко вздыхал. Он чувствовал, что угодил как бы еще в один капкан. Шагая, он уже не думал о том, как хороши чужие жены. Соображал, как выбраться из капкана.

Проснулся он в двенадцатом часу. Разбудил телефонный звонок. С минуту держал руку над трубкой, не смея взять ее.

— Степан, — деловито сказала Алена, — часа в три сегодня шофер Митька с Покровской привезет жмых… Ты слушаешь меня?

— Да, Аленушка! — у него отлегло от сердца.

— Должно быть сто тридцать шесть плиток. Ты сосчитай. А то он, пьяница, на бутылку сплавит кому-нибудь.

— Обязательно, Аленушка.

— Картошку когда начнем копать? У людей уже убрана.

— Не у всех. Я сегодня начну. Быстро уберем.

— Как у тебя дела? — спросила она.

— Отлично.

Она глубоко вздохнула и положила трубку.

В добром настроении Степан позавтракал. Вымыл огромные дубовые бочки, в которые сливали привозимые с заводов молочную сыворотку и барду. Погода стояла тихая и солнечная. Он выпустил на крышу голубей. Мать вернулась от сестры с Набережной, и они принялись копать картошку. Ближняя к дому половина огорода была засажена белой картошкой, дальняя — красной. Мать и сын последнее время, когда оставались вдвоем и что-нибудь делали, чувствовали себя хорошо и спокойно. Картошка удалась в этом году, крупная, гладкая.

— Гляди, ма, — говорил Степан, выкопав очередной куст, — смотри, сразу половина цибарки!

— Богатый сегодня урожай, — говорила Пелагея. — Этот сорт привез после войны зоотехник Крыльцов из Нового Оскола. Нам дал тогда два ведра. Вся улица теперь засаживает таким сортом…

Схватив ведро, Степан бегом уносил его во двор, рассыпал картошку рядом с погребом, чтоб просохла. И бегом возвращался обратно.

24

В молодости Пелагея была бойкой, веселой и красивой. И Авдеич был удальцом. Хотя уродливые ребра и делали его кособоким, но ребятам спуску он не давал. В лапту играли, в лунку — он всегда верховодил командой, и его команда выигрывала. Стала молчаливой Пелагея, когда получила похоронные на сыновей. Поголосила, поубивалась, а потом, как и тысячи других русских женщин, вдруг решила, что бумаги ошибочные. Писарь перепутал с похмелья фамилии, адреса и ошибочно послал ей бумаги. Ведь сколько о подобных случаях рассказывали! Похоронки приходили, а мужья, сыновья возвращались! И Пелагея ждала сыновей. Никому не говорила, что ждет их. Боялась проговориться: ежели начнешь говорить о них, то уж непременно с ними случится беда. Порой сама себя уверяла: да не думай ты о них, убиты они, Петька и Сережка, не жди. А ждала. Держала при себе тайную надежду, молчала и ждала… Потом боялась, что Авдеича за что-нибудь арестуют и увезут.