Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 56)

— Пройдем в кабинет, — столяр указал рукой на дверь, отступая в сторону.

Они вошли. Вся комната была заставлена полками с книгами. Книги закрывали стены. Возле окна стол, на нем тоже лежали книги. Степану сразу бросилось в глаза, что книги обращены к нему не корешками, как в библиотеке, а лицевыми обложками. С них смотрели мужчины, женщины в темных очках, без очков, с пистолетами в руках и с ножами. Одни стреляли, другие защищались, убегали, стояли на коленях, валялись, дрались. Знакомая Степану с детских лет черная собака Баскервилей прыгала на человека.

— Присаживайся, — сказал Евгений, тронув руками стул. — Что выпьем — кофе, чай?

— Кофе, чай? — удивился Степан.

Он даже немножко вспотел. Посмотрел на свои ручные часы. Шел пятый час. Чай он пил только утром. Дежурство его начиналось в полночь.

— А водка есть у тебя? — спросил он и только теперь заметил, что волосы у хозяина будто бы рыжие. Рыжеватые. Тут же вспомнилось, что отец когда-то называл этих Мильковых — рыжие.

Евгений принес поднос с чаем, бутылку водки и бутерброды. Степан выпил водки и огляделся. Хозяин хлебнул чаю, поставил чашку. Закурил.

— Видишь ли, Степан, — заговорил он, — я бы тебе не советовал влезать в сухие факты истории. Они ничего не дают. Напрасная трата времени. — Он встал, принялся ходить от стола к двери. — Вот эти книги, дорогой мой, стоит читать. Они захватывают, ты переживаешь все психические нюансы героев! Коллизии сюжетные тебя захватывают, понимаешь? В мозгу рождаются сотни предположений: мозг твой работает, дышит, развивается… Ах, Миля, что говорить: с фактов не начинай! Не надо! — воскликнул он горячась. — Жизнь коротка, а факты только сушат человека! Понимаешь? До недавнего времени, Миля-бей, у нас в журналах и газетах ничего толкового не писали о подобной литературе. Не понимали. А теперь поняли. У меня есть два журнала со статьями. Отличные статьи. Я потом тебе дам. Как верно в них говорится, что детективы — это литература технического прогресса, будущего!

Хозяин говорил долго. Щеки его порозовели. Несколько раз он открывал дверь, кричал в столовую: «Тихо там!» — хотя там и так было тихо. Наконец хозяин в изнеможении опустился в кресло и засмеялся.

— Ничего, Миля, ничего… Все поймешь со временем!.. — Пальцы у него еле заметно дрожали. — Ты про итальянцев спрашивал? Погоди, начнем с англичан и французов. У них полиция работает прекрасно.

Евгений вскочил, взял с полки книгу. Нашел какую-то страницу и начал читать вслух. Он читал об ограблении банка, под который целый месяц бандиты производили подкоп. Здание банка стояло в Нью-Йорке, на площади. Под ней и рылись четверо. Трое мужчин и одна молодая блондинка. Красавица. Парни были в нее влюблены. Они, все трое, ей нравились. Она не знала, с кем сойтись окончательно…

В одиннадцать ночи Степан запросился домой. Они договорились, что дочитают завтра. Женька Мильков, теперь Евгений Мильков, понравился Степану. Он стал бывать у него почти ежедневно. В доме Мильковских опять начались скандалы. Степан забывал почистить в хлеву, задать корм поросенку, напоить корову. Алена вовсе не считала, что она скандалит. Она хотела быть строгой.

— Что ж ты, бармалей, вытворяешь? — бранилась она. — В хлев не зайти!

Стараясь дышать в сторону, Степан кивал молча и, улыбаясь, убегал в сарай.

— Степка, всем твоим голубям головы поотрываю! — летела угроза ему вслед.

26

Миновала зима, промелькнула весна, наступило лето. Валентина Пушкова учебный год пропустила, взяв академический отпуск. Володька Гридасов весной защитил диплом. Уехал в соседний район, хотя говорил Валентине, что останется работать в техникуме, в механической лаборатории. Но его почему-то не оставили, и он уехал. Гридасов выполнял за нее чертежи, курсовые и лабораторные работы. Экзамены они всегда сдавали вдвоем, и он помогал ей: на листах писал подробные ответы на вопросы билетов. Соображала она хорошо и отвечала по шпаргалке прекрасно. Но работать она не научилась и теперь не знала, не представляла, как будет учиться без Володьки. То, что она встречалась с Гридасовым, не притупило ее чувств к Александру Ивановичу. Гридасова она считала мальчишкой, встречи с ним — чем-то вроде баловства, о котором никто не должен знать. После каждой встречи с Гридасовым в укромном месте она говорила себе: все, ставим крест, довольно. И за годы учебы наставила она столько таких крестов, что теперь казалось — позади целое кладбище, а больше ничего нет. Она по-прежнему томилась, скучала.

— Ах, Саша, — говорила она мужу, — уедем отсюда. Меня почему-то все здесь раздражает! Голова разламывается. — И плакала.

— Надо подождать, девочка моя. Ты же знаешь мои обстоятельства, — я привязан!

Иногда Валентина впадала в истерику.

— Да пропади они пропадом все ваши сейфы! — кричала она, глотая слезы. — В конце концов, Саша, у тебя же есть заместитель. Поедем в отпуск куда-нибудь! Хоть куда-нибудь!

— Может, к моим съездишь на месяц с Ольгой? — сказал он ей однажды. — Мать как раз на дачу переезжает. Поживешь с ними там.

Она подумала и согласилась. И Пушков отвез ее с дочерью к своим родителям.

27

В один из вечеров Пелагея Мильковская и сестра ее Васильевна сидели на крылечке. За столом под вишнями пили чай с настойкой сосед Васильевны, птицесовхозовский зоотехник Крыльцов Сергей Иванович, и постоялец Васильевны Петр Ильич, москвич, приехавший на лето отдохнуть. Когда строили элеватор, у Васильевны снимал комнату представитель московского завода, поставляющего оборудование на элеваторы. Ему так понравилось здесь, что потом каждое лето приезжал к Васильевне с женой, внуками. Но прошлой весной он написал Васильевне, что приехать не сможет, не могла бы она принять вместо него другого человека. Он работал бухгалтером на их заводе, теперь на пенсии. Человек спокойный, очень хороший. Он приедет один, оглядится; если ему понравится, позовет к себе жену и внуков. Васильевна отписала, пусть приезжает бухгалтер. До осени она будет одна. К постояльцам летним она привыкла, и ей даже скучно без них.

Бухгалтер приехал полторы недели назад. В тот же день познакомился с зоотехником. Жена и дети зоотехника на лето перебрались на дачу в птицесовхоз. Сергей Иванович каждый вечер приезжал на двуколке домой, потому что у него самый богатый сад на улице, хозяйство. Оставлять это без присмотра нельзя. И почти каждый вечер зоотехник и Петр Ильич пили чай с настойкой и беседовали. Зоотехник говорун ужасный. В запальчивости может наговорить всяких дерзостей любому человеку. Васильевна вначале побаивалась, что постоялец может обидеться на него. Они поссорятся, будут скандалить. Но приезжий оказался степенным, сдержанным. Сухощавый, с седыми короткими волосами, он только посмеивался, когда Крыльцов входил в раж, вскакивал, бил кулаками по столу и кричал на гостя так, будто тот был в чем-то виноват.

Солнце опускалось к лесу, от реки слабо тянуло прохладой. Сникшие от дневной жары листья вишен, слив, яблонь распрямлялись. Пелагея рассказала сестре о том, что Степан ее и столяр Женька вчера опять весь вечер читали в летнем домике книжки и вели спор, покуда Алена не разогнала их. Степан обругал ее. Ушел к Женьке, вернулся от него поздно.

— И спать, Нюша, спать, Васильевна моя, Степка перебрался в летний домик за сарай. И каково оно дальше будет, ума я не приложу. Я уж и Аленкину сторону стала тянуть, а он нам одно: ничего вы не понимаете, говорит, не трогайте меня!

Во двор пришли соседи Васильевны, отец и сын Камышины. Оба худые, старые и с костылями. Отцу было сто три года, сыну семьдесят два; оба они Иваны; отца называют Ваня-старший, а сына — Ваня-младший. Отца называют еще Ваней-глухим, потому что он почти ничего не слышит. Но зрение у обоих хорошее, и отец понимает, о чем говорит сын, по губам и выражению лица. Старики живут вдвоем. Старший пережил трех жен, младший — двух. Дети младшего живут давно в других городах. Вне своего дома старики ведут себя спокойно и со всеми во всем соглашаются. Но в доме своем чрезвычайно сварливы, и ни одна женщина не согласна войти в их семью. Хотя дом их еще крепок, а сад большой.

Старики не поздоровавшись сели на лавочке, переглянулись. Крыльцов говорил Петру Ильичу:

— Видите ли, вы вот вчерась спросили, когда у меня под глазом появился этот самый тик. А я и сам не знаю, когда именно. Сам себя не замечаешь. Еще лет пять назад встретил меня на улице наш доктор Корецкий, он на пенсии давно, но за людьми еще наблюдает. Ты, говорит, Сергей Иваныч, не зашиб ли глаз? Зайди, говорит, к нашему глазнику, я скажу, чтоб он посмотрел твой глаз. За зрение, понятно, каждый человек опасается. Пошел я, глазник посмотрел под веки, говорит — глаза у тебя крепкие, иди к невропатологу Крутской. Я пошел. Любовь Николаевна ударила меня по коленке, а нога сама и лягнула ее. Я даже вскочил. Усадила она меня, ударила по второй, и та лягнулась. Провела по груди моей пальцем — крест красный появился. Вам, говорит, покой нужен, живите спокойней. Странно, говорит, вы же не на производстве каком-нибудь работаете, а в совхозе, на воздухе. Постарайтесь, говорит, жить спокойнее. Вы женаты? — спрашивает. Женат. Дети есть? Есть, говорю, двое, мальчик и девочка. А с питанием как? Обыкновенно, говорю, с питанием, все в доме у меня сыты, о куске хлеба с маслом не думают. И ушел от нее. Ну все, думаю. Век не ходил к вам и не пойду больше. Вот когда тик этот появился… Я его, Петр Ильич, и не замечаю. Глянешь в зеркало, кожа не дрожит, оглянешься к жене, она говорит — дрожит… Не видит себя человек, Петр Ильич. Сейчас погляди на меня — кожа да кости. А когда таким стал? Не знаю. А приехал сюда — во шея была, раз в десять толще, кадыка своего не видел, а теперь он кожу рвет. Так-то…