Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 72)

Что это там? По льду реки перекатываются какие-то бугорки. Но ветра же нет. Я моргаю. Показалось? Вытягиваю шею: через огороды к домам бегут маленькие фигурки в белых халатах. Да, это люди. В соседнем дворе стучит пулемет, два немецких солдата лежат за погребом. Стреляют. Подбегают еще двое, падают, строчат из автоматов. «Ш-ша-а» — шелестит в воздухе. Это мина. Прыгаю в коридор, в угол. Над головой грохочет. Осколки секут по двери. Мины и снаряды не попадают дважды в одно место. Мина была маленькая, разворотила крышу, с потолка повисла доска. За домом взрывы. Стреляют только немцы, только они. «Ура» не слышно. Скатываюсь вниз. Вдоль улиц бегут люди в халатах, они какие-то маленькие, лица их темные.

Наши! Наши! Почему ж не кричат? Я заметался на месте, не зная, что делать. Во двор влетает боец, чуть не сбивает меня.

— Дядя, там! Дядя, там, — кричу я, указывая на погреб, где пулемет.

Боец проносится мимо. Грохочут взрывы.

«Зюк, зюк» — свистят пули, от стен летят осколки. Падаю. Ничего не понимаю. Бойцов не видно. В городе поднялась стрельба. «Вох, вох!» — доносятся взрывы. И застучали, застучали где-то за домом пулеметы. Мелко и слабо трещат автоматы. Бегу в дом сказать, что видел бойцов. Мама и Дина сидят на полу в углу.

— Мам, наши! Я их видел!

Она молча хватает меня за руку, притягивает к себе и не отпускает, покуда не утихает стрельба.

Где-то еще раз сильно ухнуло. Длинно-длинно стучит пулемет. Хлопнуло несколько выстрелов. Тихо. Ни единого звука не доносится с улицы. Выхожу во двор, крадусь за ворота. Через сугроб с той стороны улицы перелезают бойцы. Вдоль улицы идут бойцы. Один снимает халат, машет им зачем-то. Я прижался к тополю спиной, смотрю на них во все глаза. Хочу бежать к ним, ноги приросли к земле. Я не могу двинуться с места.

— Где живешь, пацан?

Лицо у бойца красное, носатое. Синие глаза внимательно смотрят на меня. Но что со мной! Шея моя влезла в плечи. Рта не могу раскрыть.

— Что с тобой? Ты ранен? — Боец наклоняется.

Хватаю его за полу халата, тащу во двор. И тут прорывается:

— К нам! Дядя, к нам! — кричу я. — Там мама и сестра. Идемте к нам!

— Погодите, погоди, — говорит боец. — Салават! — кричит он. — Мы в этом доме! Политрук, иди сюда!

Я не отпускаю его, тяну, и вот уж мама обнимает его, плачет, и я плачу, мне страшно стыдно за слезы. Убегаю в чулан и стою там, в темноте тру глаза. В коридоре топочут ноги. Бойцы что-то несут, бросают. Смех, крики, говор…

3

Город отбили части башкирской дивизии. Боец, которого я привел в дом, оказался лейтенантом. Он, политрук и два маленьких бойца-башкира у нас переночевали. Они притащили баранью тушу, ящик сливочного масла, какие-то бутылки, мешок колбас, консервов. На кухне все было заставлено провизией. Бойцы проворно возились у плиты, как-то по-особенному жарили баранину. Мама помогала им.

На огородах то и дело стучали пулеметы. Трассирующие пули летели через реку. И оттуда несколько раз ответили очередями. Сунутся ли немцы утром или нет? — вот что волновало лейтенанта и политрука.

— Скорей всего, что не сунутся, — сказал лейтенант, — на берегу укрепиться негде. Да и легко уж отдали этот городишко. Короча, Белгород — там будет жарко.

— Ладно, посмотрим, — сказал политрук.

— А хорошо вышло! — продолжал лейтенант, потягиваясь и улыбаясь. — Потерь почти нет. Я этому Соранкову теперь нос утру!

— Утерли уже, просто повезло. Целый час ждали его машины!.. Салават, скоро там? — крикнул политрук.

— Скоро, скоро, — ответил боец.

Я хожу по комнатам. Из всех продуктов почему-то выбираю сливочное масло. Оно твердое. Отрезаю кусками и ем. Когда уселись за стол и я увидел жареное мясо, меня затошнило. Мама испугалась.

— Ты что ел? — спросил лейтенант.

— Масло, — сказал я.

— А-а! — он усмехнулся. — Это мне знакомо, везде одно и то же. И чего вас на масло тянет? Сейчас я его вылечу, — обратился он к маме. — После войны стану лекарем.

Лейтенант налил в стакан из бутылки и подал мне.

— Пей. До дна пей, пройдет.

Я с трудом выпил то ли водку, то ли еще что-то. Посидел немного. Тошнота исчезла. Я ел и смеялся. Все разом говорили и тоже смеялись. Потом лейтенант спросил:

— А что, гуляли здесь девки с немцами?

— Гуляли, — сказал я, к удивлению мамы.

— Ты знаешь таких?

— Знаю.

— Завтра пойдем вместе, покажешь, где они живут. — У лейтенанта дернулась щека, зубы заскрипели.

— Ты опять за свое? — спросил его политрук.

— Я за свое! — ответил лейтенант и положил на стол кулак.

— Брось, — сказал политрук. — Развезло тебя. Ложись спать. Вторые сутки не спишь.

Лейтенант смотрел молча в стену, вытягивал неприятно губы. Зубы его скрипели. Мама взяла Дину за руку, увела спать. Я сидел на стуле, смотрел на лейтенанта. Он говорил что-то. И политрук говорил. Я ничего не мог разобрать, а только старался удержать голову, чтоб не уснуть.

Утром немцы не прилетели бомбить. Приехали наши танки. Постояли недолго у моста, с ревом умчались за речку. Бойцы ушли за ними.

Началась новая жизнь.

Казалось, вернутся наши, наступит чудесное время. Бояться некого. Все будут веселиться, и никакого горя знать мы не будем. Получается не так. Проходит неделя, и мы опять превращаемся в заговорщиков. Особенно плохо, что боимся не врагов, а своих. От веселья первых дней освобождения не остается и следа.

Дня четыре через город ехали бойцы, и все эти дни Лягва упрашивал их взять его с собой. Клялся, божился, что он сирота: отец где-то на фронте, писем от него он никогда не получал. Мать умерла здесь во время оккупации. Бойцы не верили, а может, просто делали вид, что не верят. И не брали Лягву. Наконец он пустился на хитрость. Сказал, будто он родом из Нечаевки, попросил бойцов подвезти его туда. Бойцы-минометчики взяли его. Покуда ехали до Нечаевки, он пытался понравиться им, показать, какой он храбрый. В Нечаевке сознался. Бойцы отругали его, нашли в деревне старика, согласившегося доставить Лягву обратно. И прогнали. Лягва один пешком вернулся в город, два дня никуда не показывался. Лежал у Витьки на кровати и даже плакал ночью. Витька сам видел это. На третий день Лягва нагрянул ко мне, изложил план дальнейшей нашей жизни.

Мы закрылись в чулане, и Лягва сказал:

— Давайте дадим клятву.

Мы поднялись и поклялись. Потом сели, закурили.

— Вот что, — сказал Лягва, — зима скоро кончится, наступит весна, а потом лето. Немцы опять будут наступать, а наши отступать. А что ж нам делать?

Мы молчали.

— Надо насобирать оружия, боеприпасов. Будем тренироваться тайком в стрельбе. Научимся хорошо бросать гранаты. Да и в лесу еще бродят немцы. Говорят, на днях они напали на деревню Козелки. Вполне возможно, что и на город налетят…

Он говорит долго, мы молча слушаем. Воображение мое рисует картину предстоящей жизни… Вдруг на самом деле наши отступят? Немцы займут город. Они думают, что защитить его некому. И тут-то начнется!.. Когда снова вернутся бойцы, они увидят на улицах сотни вражеских трупов. Кто защитил город? Кто? Даже дух захватывает… Жаль, что нас мало. Козырь не вернулся, а Росиня теперь водится с ребятами своей улицы.

В этот же день берем под охрану подвал прокуратуры. Там штабеля ящиков с мадьярскими гранатами. Винтовки, патроны, ракетницы, похожие на пиратские пистолеты. И еще полно всякого добра. На дверях была надпись: «Мин нет». Стираем ее, пишем: «Осторожно — мины!» Рисуем череп и две кости. Вдоль ящиков у входа протягиваем провод так, чтоб не очень был заметен, но все-таки виден. Рыхлим землю у порога. Никто не посмеет зайти в подвал. Потопчутся у дверей и уйдут. А мы там хозяйничаем. За горсадом в кустах нашли ручной пулемет с тремя дисками. Ночью уносим его на чердак сарая бабушки Вари. Здесь основной склад. Под полом вырыли яму, сложили туда ящики с гранатами, толовые шашки, детонаторы, мотки бикфордова шнура. В больничном дворе обнаружили маленький миномет и мины.

Миномет устанавливаем в саду Веры Александровны, строим над ним шалашик и засыпаем снегом. Из миномета можно стрелять через дома. Только надо пристреляться. Это как-нибудь потом.

В городе есть комендатура. Организовали истребительный батальон из взрослых ребят. Они собирают по дворам трофеи. Идешь куда-нибудь по улице — следят за тобой. И они, и все женщины. Кругом опасность. Покоя нет ни минутки. Замечаю, что и мама как-то подозрительно поглядывает на меня. Придумывает массу работы. Я быстро делаю и заявляю:

— Все, ма. Я пойду к Витьке.

— И никуда больше.

— Никуда.

Не спеша выхожу на улицу. Закусываю губу, несусь что есть духу к складам райпотребсоюза. Здесь много окопов и блиндажей. В одном из них нахожу друзей.

— Гляди! — Лягва разгребает солому. Под ней немецкий автомат с длинным диском.

— Я возле сосен нашел, — шепчет Витька, — в снегу лежал. Мы стреляли уже.

— Здесь?

— Да. Гляди.

Автомат дергается. Пули впиваются в дощатую стенку.

— Дай я.

Зарываем автомат в солому, притрушиваем землей. В углу блиндажа, за досками, лежат приготовленные со вчерашнего вечера гранаты. Немецкие лимонки с голубыми колпачками. Мадьярские гранаты, напоминающие игрушечные бочоночки, выкрашенные черными и красными полосами. Рассовываем их по карманам.

— Сначала какие?