Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 69)
Хозяйка успокаивает нас:
— Это хорошо, ребятки. Это хорошо. Я боялась, что отмерзли ноги ваши. А теперь ничего, кровь разбежится. И все пройдет.
Наконец боль утихла. Осторожно топчемся на месте. С улицы вошел Ванька. Он убрал лошадей. Темнолицый выносит нам из горницы вечернюю норму: кирпичик хлеба и по куску сахару. Велит хозяйке накормить нас горячим. И спрашивает, где староста.
— Скоро придет, — говорит хозяйка небрежно.
На Темнолицего она не обращает внимания. Мы сами назвались ехать. Но будь у меня сейчас пистолет, я бы убил его. От злости смотреть на него не могу. А он усмехается чему-то, видимо своим мыслям.
Хозяйка наливает нам в миску горячих щей, подает ложки. Входит староста. Угрюмо осматривает нас.
— Кто это? Чьи сани там стоят?
Он коренастый, с бородой. Темнолицый зовет его в горницу.
Мы наелись. Лежим на соломе, покуриваем. Староста уходит, вскоре возвращается с офицером, проводит его в горницу. Там залопотали. Значит, опять будут выпивать. Рассказываем хозяйке о себе.
— Теперь-то скоро приедете к месту, — утешает она, убирая посуду со стола, — теперь до Стебля деревень не будет. А на станции они, может, на поезд пересядут. А вы возвратитесь домой.
Я закусил губу и оглядел товарищей. Лица их спокойны. Может, я ослышался?
— Какая станция будет? — спросил я.
— Стебель, — хозяйка плеснула воду из миски в бочку с помоями.
Ведь это ж мы почти дома? Сколько от Петровки до Стебля километров?
Витька тоже сообразил. Уставился на меня.
Я встал, прошел к столу.
— А город Петровск далеко отсюда, тетя? — спросил я, глядя в окно.
— Недалече. Верст восемьдесят будет.
Она оживляется.
— А вы слышали про Петровск?
— Да, там мой дядя когда-то жил, — сказал я.
Хозяйка говорит, что и она в молодости ездила туда каждый год на ярмарку.
— А как ездили? — не выдерживает Витька.
Хозяйка говорит, что за покупками ездили поездом, а продавать — на лошадях. И сейчас здесь находятся мужики из деревни Голубково, которая под самым Петровском. Они привезли сено. Здесь, в степи, летом трава погорела. И петровские люди привезли луговое сено…
Когда Темнолицый, проводив офицера и напомнив нам, чтоб не забыли сторожить возы, улегся спать, в избе наступает тишина. Хозяйка спит на печке. Староста в третьей комнатке-боковушке, туда можно попасть, пройдя через горницу. Мы лежим молча. Усталость, сон — как рукой сняло.
— Может, с нами махнешь, Ванька? — шепчу я. — А наши придут, в Курск вернешься.
Он молчит. И мне, и Росине, и Витьке неловко. Так разволновались вначале, что и забыли: Ванька-то из Курска, его мать там живет. Мы шептали ему о побеге и вдруг прикусили языки, вспомнив, что ему незачем в Петровск. План побега мы уже обсудили: голубковские мужики едут домой завтра утром. На рассвете мы убежим из деревни.
В степи дождемся мужиков. Ванька не хочет ехать с нами.
Часть четвертая
1
Я дома. С ног до головы я вымыт. Мама три раза намыливала меня, три раза меняла воду в корыте. Теперь я чист. Такое чувство владеет мной, будто меня нет. То есть кожи нет, рук и ног тоже нет. То и дело поднимаю ноги, смотрю на них. В комнате тепло, двери плотно закрыты. Изредка за ними слышатся осторожные шаги. Это ходят сестра и мама. Кто-то постучал по входной двери. Слышу шепот, слабое постукивание по полу. Значит, пришла учительница Вера Александровна. Она теперь стучит так своим костыльком. Она еще больше поседела, у нее выпало много зубов. Сильно шепелявит. И ее трудно понимать.
Учительница каждый день приходит к нам, часто ночует. Вещи свои она променяла на продукты, есть ей теперь нечего. Она ест у нас. Как я и предполагал, Илья Афанасьевич не забыл нашу семью. Привозит картошек, муки, луку. Это он привез всех нас в город.
Получилось так. В Голубково добрались с мужиками, когда уже стемнело. В пути я говорил ребятам про Илью Афанасьевича. Рассказал, что он был связан с партизанами. Отлично знает моего отца. Когда партизаны спровадили меня из леса, я один день прожил у старика. Он добрый. Оставлял меня жить у него, но я ушел тогда в город. Попадем к нему, говорил я, тогда уж бояться нам нечего.
Когда зашли в хату, старик сидел у окна, стучал молотком по каблуку сапога, надетого на железную ступку. Мы стояли молча, смотрели на него. Он поднялся, поглядел на нас исподлобья и крикнул:
— Мать, вынеси хлеба ребятам!
Из второй комнаты появилась старушка. Подала нам хлеб. Я машинально взял. На глазах у меня выступили слезы. Но я крепился вовсю.
— Илья Афанасич, — сказал я, — это я, Боря Картавин.
Старик резко поднялся, глянул в окно, поднял на лоб очки.
— Какой Картавин? — сказал он строго. — Что еще за выдумки?
Тут я не выдержал, кинулся к старику, стал говорить об отце, о партизане Василии. Старик снял с меня шапку. Рассматривал меня, качал головой. Наконец узнал. Мы переночевали у него, и утром он повез нас в город.
Росиня должен был подготовить Клавдию Ильиничну. И они с Витькой возле горсада слезли. Мы приехали к нам во двор. Я сел на крыльце, Илья Афанасьевич отправился в дом. Я сидел, старался ни о чем не думать. Из соседнего двора пришла Дина в своей белой шапке и в сером пальто. С ней какая-то девочка. Я встал и молчал. Сестра подозрительно посмотрела на меня.
— Пойдем к нам, Оля, — сказала она, — а то я замерзла.
И они поднялись на веранду. Даже Динка не узнала меня, испугался я. И тут уж не выдержал. Взбежал на веранду, в коридор, осторожно открыл дверь. Илья Афанасьевич сидел, не сняв полушубка, на стуле, спиной ко мне. Мама стояла у стола, раскатывала тесто. Я смотрел на нее.
— Зачем вы об этом заговорили сегодня? — тихо сказала мама. — Чудес не бывает, Илья Афанасьевич. Хоть бы жив был. Потом разыщем его.
— Да ведь всяко же бывает, — спокойно ответил старик, — слыхал я, будто какие-то ребята объявились тут у вас, в городе, их тоже увозили.
— Какие? — сказала мама, подняв голову, и увидела меня.
Я вскрикнул. Она тоже вскрикнула, что-то упало на пол. И вот тогда мне вдруг свело шею, я не мог продохнуть, дрожал весь. Ничего не говорил и ничего уж не видел от слез… Теперь все прошло, я спокойно разговариваю. Думали, что я буду заикаться, но я не заикаюсь. И мама теперь совсем спокойна. Не плачет то и дело, глядя на меня. Я не больной. Просто я почему-то ослаб. Скоро окрепну, пойду на улицу.
И Росиня не подготовил Клавдию Ильиничну. Едва они подошли к дому, Витька бросился к двери. У нас мало выдержки. Ее надо развивать. Вот окрепну, вернется отец, я буду учиться у него выдержке.
Лягва жив. Ночует сейчас у Витьки. Покуда нас не было в городе, с ним ничего особенного не случилось. Днем большую часть времени проводил на базаре. Изредка приходил к маме, она кормила его. А спал он у Клавдии Ильиничны. Дмитрий куда-то исчез из Петровска. И Лягва не знает, то ли Дмитрий снова ушел в деревню искать свою тетку, то ли он попался за что-то в руки полиции и его куда-нибудь увезли. Я звал Лягву жить у нас, но он не хочет. Родственники Клавдии Ильиничны еще до немцев напрятали в землю много зерна и дали ей два мешка. А у нас хлеба мало, и Витька уговорил Лягву жить у него. Немножко обидно, но ничего не поделаешь.
Витька, так же как и я, никуда не ходит из дому. Лягва же носится по городу. Раза два на день навещает меня. Тихо выскользнет из-за двери, плотно прикроет ее. Угостит моченым яблоком, скажет, что три штуки стянул на базаре, и садится на пол у стены. Достает из кармана железную коробочку, шелушит в нее сигаретные окурки.
— Сегодня одну бабу в полицию свели.
— За что?
— Собачиной торговала. Бабы ее всю заплевали. Полицай увел, а то б не так досталось! От собачины, говорят, болеют.
— Чем?
— Не знаю. Глисты вроде съедают человека.
— Дмитрия не встречал?
— Нет. Нигде не видно. Видел мать Козыря.
— Ну? — Я даже приподнимаюсь на локтях.
Мы решили не говорить ей о нашем возвращении. Вдруг спросит про Козыря, что мы можем ей сказать? Немного подождем, может, он объявится.
— Я ничего про вас не сказал ей, — говорит Лягва. — У Крысы мать померла. Он теперь на Гражданской у бабки живет. Но с гражданскими не водится. Сюда ходит. Его в полиции били.
— Почему?
— Стащил что-то у немца. Айда на базар? — неожиданно предлагает он.
— Не хочется, Лягва.
На лице его появляется презрительная гримаса.
— Мать не пускает?