Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 57)
— Били кого-нибудь?
— Нет. Бог миловал… Спать будешь либо на той кровати, либо в сарае. А спросят, чей ты, — скажешь: Ильи Афанасьича брата внук из Покровского, Васьки Гуляшина сын. Вы-де погорели, а мать ушла к своей сестре в Бугры. У вас-де хлеба нету, ты и вспомнил деда.
— Хорошо. А где Покровское?
— За лесом. У самого шляха.
— До города далеко отсюда?
— Далече. Да тебе зачем? — глаза старика внимательно уставились на меня.
— Я боюсь города. Там немцев много.
— Вот и хорошо, — оживляется он, — и не думай ты о нем. А к матке твоей я сам схожу на днях и передам весточку.
Старик взял с лавки уздечку и отправился во двор.
За окном прошел полицейский и скрылся за плетнем белой красивой хаты. Наверное, он там живет. Явилась старушка в белой кофточке с корзинкой за плечами. Ставит корзину на лавку и садится.
— Ох, устала, милосердный, — поет она, — господи, на базаре опять облаву устроили. Что творится! — Она крестится. — А старый где?
— Вышел, бабушка.
— Давно ли у нас? — спрашивает она.
— Только что. Долго шли обратно?
— Чай, недолго? Все двенадцать километров проплелась. Ох-хо! За Устюжиным встречь мне прогнали партию пленных… Господи! Что сталось с людьми! А кусок хлеба не позволяют дать!
Смотрю в окно. Выхожу во двор. Побродив по двору, ложусь на охапку сена и засыпаю.
Проходит день, ночь. Наступает новый день, и у меня терпение лопается. С утра старушка ушла в поле. Старик не ночевал. Под печкой забираю приготовленную сумку. Кладу в нее круглую хлебину, кусок сала, яблок. Во дворе беру палку и, надев на нее сумку, через огород выхожу к лугу. За деревней сворачиваю к дороге и шагаю вдоль нее, мысленно перебирая, что скажу, если меня остановят полицейские.
Весь день я в пути. Проехал от города обоз мадьярских телег. Попалась речонка, заросшая камышом. Искупался.
Вначале лес тянулся справа далеко-далеко. Но к вечеру вместе со мной приблизился к городу. Дорога делает поворот. Река. Впереди сад. И за ним — высокое здание. Я подошел к тюрьме. Отсюда я ни разу не видел города. Потому он кажется незнакомым. В тюремном саду по дорожке ходят немецкие часовые. Между деревьями наши люди роют ямы. Около одной ямы лежит что-то покрытое сеном. Вон торчит из-под сена человеческая ступня. Значит, мертвецы.
— Давай, давай! Вэк! Вэк! — машет мне часовой.
Сворачиваю к реке. Берегом дохожу до гребли. Стемнело. Отдохнув, пересекаю площадку перед бойней и огородами пробираюсь к дому. Где сейчас ребята? С мамой и Диной ничего не могло случиться. Васюры нет, а больше никто нас не знает. Около моста взлетело в воздух несколько ракет. Где-то в лесу прозвучали выстрелы. У колодца присаживаюсь в лопухах.
Под нашей верандой играют на губной гармошке. Белеет женская фигура. Слышится смех и голос женщины. Напряженно просмеялся мужской голос. Хлопнула дверь. Нижниха пронесла к уборной помойное ведро и вернулась. У соседки, тети Ани, мелькнул в окне огонек и пропал. Зашелестела трава, показалась фигура в белом платье и рядом с ней черная большая фигура. Это незнакомая женщина с немцем. За колодцем они садятся. Немец целует женщину в плечо и задирает платье. Посмотрев на них, тихонько крадусь по колючкам к закоулку, где лежат дрова. У крыльца стоит, опершись о столб, молодая девка с немцем. На крыльце еще пара. Забравшись на дрова, подставляю к окну бревно и лезу. Окно приоткрыто. В нос ударяет незнакомый запах кожи и духов. Чтобы не напугать маму, стараюсь ничем не шуметь. Ноги касаются пола. Осматриваюсь. Волосы у меня шевелятся. Ноги прирастают к полу. Такого страха я еще никогда не испытывал. У стен стоят кровати, на них лежат люди. Посередине комнаты незнакомый стол. На стульях кители и офицерские фуражки. У кроватей автоматы. Продохнув, хочу забраться на подоконник. Что-то цокает по полу. Мелькает большая тень. Громадный пес останавливается рядом, сопит, предостерегающе ворчит. Поворчав, ложится. При малейшем моем движении он поднимает голову. Стою долго. Ноги подкашиваются. Медленно опускаюсь на пол. Я пропал. Теперь конец…
8
Засыпать можно не только потому, что хочется спать. Можно уснуть и от страха. Думаешь, думаешь, мысли носятся в голове, закрываешь глаза и разом ничего не слышишь и не чувствуешь… Прихожу в себя оттого, что меня кто-то дергает. Человек в розовой майке держит меня за плечи, а вокруг полураздетые мужчины. Еще окончательно не проснувшись, думая, что нахожусь среди партизан, я улыбаюсь. Вдруг вспоминаю, где я, и пячусь назад.
Немцы вокруг загалдели. Один просматривает содержимое моей сумки, пожимает плечами и бросает сумку на пол.
— Что делать здесь? Зачем лезть сюда?
Говорю, что я жил в этом доме, и ходил в деревню за хлебом и вот вернулся.
— Мама, мама, — говорю я, — и сестра маленькая. Вот такая.
Немец догадывается. Высунувшись в окно, кричит что-то по-немецки солдату.
Прибежала мама.
— Боренька, Боренька! — шепчет она. — Как ты попал сюда? Пойдем, пойдем, мы здесь не живем. Мы у тети Ани.
Оказывается, немцы их выселили, и они перебрались к соседке.
Сидя за столом, рассказываю про отца. Маме нужно знать, во что он одет, что ест. Я как раз этого не знаю. Вру, что отец каждый день пьет козий бульон, ходит во всем кожаном и его не тошнит. Дина смотрит на меня, будто я вылез из могилы. Тетя Аня качает головой и поглядывает в окно.
— Ну, иди теперь своего брата разбуди, — говорит мама, когда выведывает от меня все, — он в сарае спит… Господи, мальчик совсем в дикаря превратился.
— Мама, Петьки опять сегодня ночью не было, — сообщает сестра, — я ходила смотреть.
— А ты все ябедничаешь? — спрашиваю я.
Не дожидаюсь ответа и бегу в сарай. Лягва лежит скорчившись на матраце, закутанный с головой в одеяло.
— Лягва! Лягва! — трясу его. — Лягва, проснись!
Лягве, наверно, снится что-то страшное. Вскочив, он шарахается, испуганно смотрит на меня.
— Карта! — шепчет он радостно. — Ты за нами пришел?
Выкладываю начистоту все: от меня партизаны отделались, и они нас знать не хотят, считают нас ни на что не годными.
Лягва не унывает:
— И не беда. Главное, дорогу к ним теперь знаем. Ты не забыл дорогу?
— Не забыл. Но они могут уйти на Брянщину.
— А это где?
Думаю и говорю:
— Наверное, далеко, и там куда ни пойди — одни леса.
— Это ничего. По следам их найдем. Дмитрий найдет. Он хоть какой след разберет.
— Где ребята сейчас?
— По домам. Дмитрий у Витьки живет. Витькину Зойку в Германию увезли…
— А из лесу чего ушли?
Лягва говорит, что ночью накануне того дня, когда я бесследно исчез, они решили забраться за посылками. Роли распределили, как в прошлый раз. Только вместо меня полез в окошко Дмитрий… Часовой не доходил до домика шагов двадцать. Дмитрий совершенно бесшумно подал первый ящик, и Лягва снес его в кусты. Но тут часовой что-то заметил и направился к домику. Козырь не стрелял, часовой остановился около двери и загремел замком. Козырь решил, что он будет открывать замок, выполз из-за кустов, тихонько подкрался и выстрелил часовому в левую лопатку. С одним ящиком ребята добежали до речки. Бросили посылку в воду и скрылись в лесу. До утра в городе делали облавы, а на следующий день немцы устроили обстрел леса. И Лягва, и Витька, и Козырь, и Дмитрий сидели в пещере. Две липы упали прямо в овраг, и пещеру чуть не завалило. Как только взрывы прекратились, ребята через рощу пробрались в город. А в лес наехали мадьяры и по всей горе за четыре дня вырубили лес. И даже когда мадьяры работали в лесу, ребята ходили меня искать, но не нашли. Маме моей ничего не говорили, потом Лягва врал ей, что я в деревне и что живу хорошо. Однажды мама пришла в сарай утром, разбудила Лягву и сказала:
— Петя, в какой деревне Борька?
— А вот в той, что за рощей, — ответил он.
— Зачем ты мне врешь? — сказала мама. — Расскажи правду.
Лягва ей все выложил. Она не испугалась, не охала и спокойно ушла. Потом Лягва однажды подслушал, как мама разговаривала с пастухом Ермолаем.
— Ваш хлопец здоров, — говорил Ермолай, — живет с командиром, вы не болейте за него. Он в надежном месте.
Так ребята узнали, что я у партизан, и каждый день ждали, что я за ними приду.
— В десятилетке немцы устроили госпиталь, — сообщает Лягва новости. — Валерка Кучеренко все-таки стал предателем… Появились дети помещика Оболенского. Живут они рядом с Кучеренко, выгнали из дома жильцов. Два мальчишки Оболенских повыше Козыря, и Валерка теперь с ними… Просили у него соли, обозвал нас бандитами. Так с Оболенским и ходит.
— Не били их еще?
— Нет. Бить что! Мы в плен их захватим!
— А потом? Потом что?
— Потом посмотрим! Колов сорок вытянут и несколько ночей отсидят в лесу. Убивать не будем. Они же дети.
Лягва выглядывает из сарая.
— Айда, поедим — и к Витьке надо. У него сегодня все собираются.