Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 53)

После такой задушевной беседы я спрашиваю: не может ли он помочь мне привести ребят сюда? Он отказывается:

— Нет, Борька, приказ есть приказ. Скажут мне: «Приведи вот этих хлопцев!» — я приведу. А нельзя — так нельзя.

В лесу Гладилин никогда не пропускает увиденный гриб. Даже когда несет вязанку хвороста, то положит вязанку, сорвет гриб и стоит, водит рыжей бородой по сторонам — ищет. Сам он грибы не варит, отдает Вале и Зине. Зайдет к ним в землянку:

— Ну, докторицы, принес вам грибков на ужин.

— Спасибо, Иван Палыч, приходите попробовать.

— И вам спасибо, спасибо. Может, и зайду.

Валя вкусно жарит грибы, но Гладилин никогда не приходит их есть.

— Ты иди, иди, Борька, — отмахивается он, когда зову его, — поешь с ними. Вы молодые, вам и надо…

— Да там много!

— Ну-ну, ну-ну… Пойдешь нонче к нам на пост? Там Абрам тебе куртку варганит. Просил привести тебя, чтоб примерить.

— А готово?

— Почти готово.

— Скажи: обязательно приду сегодня, пусть не убегает.

На третьем посту живут четыре старых партизана. В дозоры они не ходят, кроме одного. Живут не в землянке, а в меловой пещере. Днем там всегда прохладно и ночью тепло. Спят старики в ряд справа от входа: Иваныч, Гладилин, дядя Пахом и, наконец, Абрам Львович.

Около пещеры сооружен шалаш, покрытый травой и поверх травы брезентом. Перед шалашом — столик и лавка. Шалаш набит старыми и рваными кителями, гимнастерками, штанами, шинелями и прочим. К коньковой жердине шалаша подвешена на веревочках винтовка, обмотанная тряпками. Это хозяйство Абрама Львовича. Он портной. Если Абрам Львович не рыщет по постам в поисках трофейных одеял, шинелей, то с утра до темноты сидит на лавочке за столом и строчит на ручной машинке. Либо режет материю громадными ножницами, либо штопает, либо латает. При этом он обычно разговаривает или бранится. Если поблизости никого нет, он беседует сам с собой. Миша, который ходит к Зине, — сын Абрама Львовича. Я бы никогда не подумал, что они отец и сын. Миша громадный, сильный, на голову выше отца. Он свободно может поднять меня над головой одной рукой. И я не раз слышал от партизан, что Миша храбрый и что в одиночку ходит за полицейскими.

Абрам же Львович чуть повыше Козыря и очень худой. Если б не его большой отвислый нос коричневого цвета, каких не бывает у мальчишек, и лысина, похожая на куриное яйцо, белеющая на макушке среди черных как деготь, густых курчавых волос, можно было бы подумать, глядя издалека, что Абрам Львович просто мальчишка. Увидев меня впервые, Абрам Львович потрогал пальцами чертову кожу трусов и покачал головой.

— Хорош, хорош для леса материал. Где взяли такой?

Я рассказал ему. Узнав мою фамилию, Абрам Львович пообещал сшить мне к зиме хорошую курточку из немецкого кителя, который сейчас носит где-то какой-то генерал. А я в свою очередь служу у Абрама Львовича тайным разведчиком. Сообщаю ему, кто из партизан притащил что-нибудь трофейное: шинель, одеяло или брюки. Вновь приходящие в отряд обычно раздеты и разуты. Командир посылает их в «каптерку», к портному. И поэтому ему всегда нужен «материал». Как я увижу что-нибудь подходящее, мчусь на третий пост. Абрам Львович сидит за столом, поджав маленькие ноги, и строчит на машинке, как из пулемета. Останавливаюсь против него.

— Тепло, тепло, — бормочет портной, — всегда им будет тепло!.. Я не себе! Нет! Говорит: «Не до тебя, Абрам, подожди ты с материей! Достанем еще! А пока найди ему что-нибудь». Найти? На дереве найти? А когда достанет? Когда снег выпадет? О! Тогда все навалятся на Абрама. А я брошу вас, возьму винтовку и пойду стоять на часах. У Абрама есть винтовка… А вы шейте. Шейте, чините, латайте без ниток. Вам ничего не нужно. Одному Абраму нужно. Вам нужно — «дай!» А из чего «дай»?

Нос портного опускается ниже, рука крутит колесо машинки быстрей.

— Абрам Львович, — говорю я, — на четвертом посту появились шинели и одеяла. Много.

Он даже подскакивает.

— Кто принес?

— Не знаю. В третьей землянке. Сам видел.

Он смотрит мне в глаза, будто вспоминает о чем-то страшном.

— Наверное, братья Кущины раздобыли… Ай, ай! Завтра заберу.

Абрам Львович называет меня Юрой. Я вначале поправлял, теперь не поправляю: у него есть сын Юра ростом с меня. И сын, и жена, и сестра жены захвачены немцами и куда-то увезены. Абрам Львович сам был в плену и чудом сбежал сюда в лес. Мой отец с Мишей просматривали список партизан соседнего отряда и натолкнулись на фамилию Двоськин. Миша сходил в этот отряд и привел отца.

Я ни разу не видел, чтобы Абрам Львович разворачивал свою винтовку. Когда нужно перебрать барахло в шалаше, он снимает винтовку с веревочек и на вытянутых руках уносит к столу. Точно так же возвращает ее обратно. Случится, над лесом кружит самолет, Абрам Львович прекращает работу, поднимает вверх нос и внимательно, не моргая, следит за самолетом. Потом молчит, ни с кем не разговаривает и на вопросы не отвечает. Он верит в бога и молится ему. Миша часто застает отца за таким занятием, но ни слова не говорит против, хотя сам в бога не верит. Усядется на землю, вытянет длинные ноги, обутые в сапоги с голенищами выше колен, и ждет. Закончив молитву, Абрам Львович подходит к столу.

— Ну что, отец, не заржавела винтовка? — Миша улыбается одними глазами.

— Сегодня никуда не идешь? — говорит отец.

— Никуда.

— А вчера ходил, да?

— Ходил и, как видишь, вернулся.

Миша никогда не говорит отцу, собирается ли он на задание.

— Нехорошо, Миша. Ах, нехорошо! Своему папе — и не говорить.

Миша опять только улыбается. Достает отцовскую винтовку, чистит и вешает на место.

— Я пошел, папа.

Абрам Львович кивает головой. Когда Миша повернется спиной, провожает его глазами, пока тот не скроется…

Около пещеры устроен еще столик. Он совсем низенький. На пеньке перед этим столиком сидит всегда хмурый партизан, у которого нет глаза. Это дядя Пахом. Лицо у него широкое, носатое, и борода на лице черная и густая. На голове волосы тоже черные, густые. Они покрывают лоб. Дядя Пахом редко с кем разговаривает. Забрав большими темными губами щепоть деревянных гвоздей, стучит молотком по подметке или ковыряет ее шилом. Обычно лицо дяди Пахома опущено к земле, и только когда он смолит дратву, оно поднято кверху и единственный коричневый глаз с голубым белком смотрит на сучок, за который зацеплены нитки. Всегда у сапожника между ресниц выбитого глаза блестит слеза. Изредка он смахивает ее пальцем. Но чаще всего она сама скатывается в густую бороду. Минуту спустя на месте упавшей слезы появляется новая. И так без конца. Мне казалось вначале, что дядя Пахом плачет.

Дядя Пахом сам за работой не ходит. И принимает в починку обувь от партизан так: покрутит перед глазами ботинок, взглянет на принесшего и бросит ботинок под стол.

— Придешь послезавтра, коли жив останешься. Послезавтра будут готовы.

— Нельзя ли скорей, дядя Пахом? Ходить не в чем.

Заказчик поднимает босую ногу и шевелит пальцами.

— А я что сделаю? Что у меня, тыща рук? Смотри, сколько нанесли. Пусть командир даст помощника.

Случается, дядя Пахом ночью уходит в Голубово, откуда сам родом и где живет его семья. К утру он возвращается и приносит закуску и фляжку самогона. Самогон выпивают он и Гладилин за пещерой в кустах, но пьяными я их никогда не видел. Как выпьют, говорят о семьях, о том, что немцы забрали урожай, угнали скот.

— Все подчистую, подчистую гребут, — прохрипел дядя Пахом. — Кузню мою забрал Яшка Цыкин. К бабе приходил пытать, где я делся… Паскуда — поймаю, задушу голыми руками.

Я смотрю на его корявые, черные, волосатые руки, голые по локоть. Кажется, что такими руками можно задавить лошадь, не только человека. В армию дядю Пахома не призывали, и он до немцев сидел дома. Сидел и когда они пришли. Неожиданно объявился его старший сын, пропавший на фронте в первые дни войны. Сын сказал, что попал в окружение, и Пахом принял его. Однако сын не стал прятаться от немцев и потом пошел служить в полицию. Пахом избил сына и запер в погребе. Тот сбежал в город к сестре Пахома. Она сообщила брату. Дядя Пахом явился в город, за ужином у сестры напоил сына, на телеге свез за город, там связал и унес к партизанам. Со слов Гладилина знаю, что дядя Пахом положил сына у землянки командира, сам пришел к командиру и сказал:

— Убейте вы его. Я не могу — ночей спать не буду. Вы его убейте.

Сына развязали и привели к командиру. Там он плакал, божился и клялся, что искупит свою вину. Его не убили, а через месяц он сбежал.

Пахом так в деревню и не вернулся. Ночами ходит туда и поджидает сына, но поймать его не удается. Пахом даже с командиром разговаривает грубо и, когда тот ему говорит что-либо, смотрит в сторону.

Четвертым на этом хозяйственном посту живет Иваныч. Он похож на нашего Дмитрия, только большой. Ходит быстро и легко. Его я мало вижу. Он местность хорошо знает и водит партизан, куда им нужно. Живет он здесь потому, что с Гладилиным они какие-то родственники…

На других постах расположились настоящие партизаны.

Всегда, где бы я ни был, к ночи стараюсь попасть в землянку командира. Тут никто и не разговаривает со мной серьезно, кроме Василия, но можно повидать отца. Порой целые вечера провожу в землянке совсем один. Лампу не зажигаю и лежу, думаю. Думаю о маме, о Дине, о ребятах, строю всевозможные планы встречи с ними, планы набега на город. Плохо, когда вспоминаю убитого Геньку. Не хочу думать о нем, но само думается. То представлю, как он бежал от пещеры и кричал. А то отчетливо увижу его лежащим в могиле, завернутым в рубашки. Сожмусь весь, притиснусь к стенке и лежу, стараясь уснуть… Просыпаюсь от голосов. Отец сидит за столом. Рядом с ним доктор, Василий с босыми ногами на противоположных нарах ест что-то. По полу, по стене и по потолку колышется громадная, переломленная на три части тень командира. Он шагает, потом останавливается и говорит: