Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 52)
Она удивленно посмотрела и, кажется, усмехнулась.
— Пожалуйста, — произнесла женщина.
— Так хорошо? — спросил я, что есть силы затягивая первый шнурок.
— Ой, немножко послабее…
— Я могу и сильней затянуть.
— Нет, сильней не нужно. Вот так.
— Вам на бант завязывать или на узел?
— На два банта.
Затянув шнурки, разгибаюсь и утираю пот со лба. Женщина спустила штанину, прошлась.
— Вот и хорошо, — сказала она, — ты как сюда попал?
Рассказываю ей и вслух замечаю, что, когда она ходит, ни капли не заметно, что нога ненастоящая.
— Мне это приятно слышать, — сказала женщина и улыбнулась наконец.
— Чем вам отбило ногу? — поинтересовался я.
— Бомбой. Осколком от бомбы.
— Хорошо, что осколок попал ниже колена, правда? Вы можете сгибать и разгибать ногу.
Женщина подозрительно посмотрела на меня и расспросила, где у меня болит.
Потом стала осматривать меня, и тут вбежала женщина в белом халате и сама вся белая. Волосы белые, лицо белое и даже губы какие-то чуть ли не белые.
— Ой, у тебя помощник! — сказала вбежавшая и полезла в ящичек с ватой и пузырьками.
Ослушав меня, черная смотрит в рот, в глаза. Насмотревшись вдоволь, дает проглотить порошок.
— Будешь каждый день приходить в это время, и у тебя скоро все пройдет, — говорит она. — Горько?
— Нет, не горько, — отвечаю я, стараясь не морщиться, потому что таких горьких порошков я за свою жизнь не пробовал.
Белая садится к столу и что-то записывает в тетрадь. Черная достает из ящика пук чистых бинтов, мотает их в клубки.
— У Махмедова тридцать восемь и восемь, — сказала белая, не поднимая головы, — началось загноение.
— Я сегодня почищу рану, — сказала черная.
— Он спрашивает теперь какого-то Шарапова. Ты не знаешь, на чьем он посту?
— Не знаю.
Мне надоело сидеть. Встаю и иду к двери. Говорю:
— Я сейчас уйду. Завтра снова приду. Я не знаю, как вас зовут. А меня звать Борисом.
Они переглянулись.
— А меня звать Валей, — сказала черная.
— А меня Зиной.
— До свидания, — сказал я.
— До свидания, — ответили они в один голос…
Мне очень нравится, как Валя играет и поет. И особенно если это происходит вечером. Освещается землянка немецкими свечками в круглых картонных коробках. Пламя свечки на месте не стоит, колышется. Я гляжу на голову Вали, и кажется, что ее пышные волосы шевелятся, поблескивая от огня. И колышутся тени на стене. Случается, засмотрюсь на Валю — и сам подпевать начинаю. Плохо, что из настоящих песен знаю только ту, которая начинается словами: «В степи под Херсоном высокие травы…»
— Валя, — сказал я однажды, когда кончили петь песню про садовника, полюбившего хозяйскую дочь, — Валя, ты не слыхала: нет ли здесь где-нибудь поблизости партизанки, по имени Таня?
— Нет, — покачала она головой и, подумав, добавила: — Нет, Боря, у нас нет. Может, в дальних отрядах есть.
Зина песни не поет. В свободное время она зашивает одежду или чистит свой и Валин пистолеты. Правда, чистит она редко, так как этим занимается Миша со «Сборного». Он иногда приходит к Зине и с ней бродит по лесу. К Вале никто не приходит.
Проглотив у девушек порошок и посидев с ними, спрашиваю:
— Гладилин здесь, Валя?
— Здесь. Он, кажется, пошел за водой.
Отправляюсь к ручью. Гладилин шагает оттуда с ведром воды.
— Здравствуй, Гладилин, — говорю я.
— Здоров, Борька. Проглотил порошок?
— Проглотил.
Воду он сливает в котел.
— Сегодня что будем делать, Гладилин?
— Сегодня? Сейчас пойдем в лес. Шел я сюда, видал — хорошая сухая осина стоит! Свалим ее.
До меня Гладилин пилил и колол дрова один. Я предлагал ему:
— Гладилин, давай вместе. У тебя же одна рука.
— Не-ет, Борька. Я много лет этой рукой пилю и колю. Я, брат, привык к этому делу.
Потом я молча взялся за топор, и теперь мы работаем вместе. Валим сухую осину. Гладилин наглядится на нее и присядет покурить. Я обрублю ветки, снесу их в кучу и присаживаюсь рядом.
— Гладилин, у тебя есть дети? — спрошу я его.
— Есть, — отвечает он, глядя в землю, — есть дети.
— А жена?
— И жена есть.
— Они в городе?
— Нет, они в деревне.
— Ты коммунист?
— Коммунист.
— А жена?
— Баба нет. Она непартийная.
Говорю ему, что у нас в семье точно так же.
— Я знаю твоего батьку, мы с ним еще в первую мировую войну воевали. Я унтер-офицером был, а он в кавалерии служил, рядом с нами стоял их полк.
— Вы и в гражданскую воевали?
— А как же… Там-то мне руку и отхватили.