Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 49)
— Крылов!
— Я!
— Веди на пятую!
— Дудников, на шестую!
— Васильев!
— Я!
— Все готовы?
— Готовы!
— На первую!
Группами по четыре-пять человек партизаны разошлись, и стало тихо. Я закрыл глаза и уснул. Просыпаюсь от голоса:
— Вот он, молчальник. Кажется, решил опять весь день проспать.
Открываю глаза. С лошади спрыгивает вчерашний доктор.
— Ага, проснулись! — смеется он.
— Борька!
В плечи впиваются чьи-то сильные пальцы, и появляется лицо отца.
— Папа! — я подпрыгиваю, но ложусь снова и молча смотрю на отцово лицо. Оно с такой же бородкой, как и у доктора.
— Ты как попал в лес, Борька? Как ты сюда попал?!
Продолжаю смотреть. Хочется заплакать от радости. Но понимаю, что здесь не место для слез, и пытаюсь все-таки что-то сказать.
— Мы Лягвин дом подожгли, — сообщаю я. — Ребята в лесу. Я болел. У нас еда есть: шоколад и конфеты. Колбасы уже нет…
В короткое время выкладываю все, что эти дни держал в тайне. У отца на глазах как будто появляются слезы. Подъехал всадник с пистолетами по бокам.
— Дмитрий Никитич, Ершов возвращается. Взяли двоих!
Отец встает.
— Ну, Борька, лежи… Что у него может быть? — обращается он к доктору.
— Малярия и общее потрясение. Психика не выдержала нагрузки. Это пройдет. В таком возрасте это проходит почти без следов.
Отец легонько потрепал меня по голове.
— Лежи, Борька.
Он прошел быстрыми шагами за печки и скрылся в землянке, которую вчера я не заметил. Доктор порылся в сумке седла, что-то поискал, поворчал и, забравшись в седло, уехал прямо в лес.
Послышались голоса… Кто-то засмеялся. Из-за деревьев показались партизаны с автоматами. Вскакиваю на ноги и смотрю: за партизанами шагают два человека со связанными руками. Один из них Васюра. Он без немецкого кителя. Белая рубашка на груди разорвана. Пленных подвели к землянке, в которой скрылся отец. Партизан, одетый в немецкую форму, скрывается в землянке, появляется, машет рукой. Дверь из жердей закрывается за предателями.
Нужно пойти рассказать, кто такой Васюра. Стоящие у входа в землянку партизаны не пускают меня.
— Подожди, сейчас туда нельзя, — говорит один из них, небрежно отстраняя меня рукой.
Объясняю ему, кто я такой и зачем мне нужно зайти.
— Без тебя обойдутся, — небрежно отвечает партизан.
Другой начинает расспрашивать, как я убегал в лес. Не испугался ли ночью? Много ли плакал без мамы?
Какое зазнайство! Сам-то, пожалуй, лет на пять всего и старше. Хочется сказать про пистолет, про то, как я умею стрелять. Насмешливые большие глаза и торчащий уголком чубчик злят меня. Отхожу прочь и направляюсь к другой землянке за кустом орешника. Оглянувшись, открываю дверь. Слева и справа нары, на нарах сидят люди, тесно прижавшись друг к другу. Пахнет портянками. Прямо против двери на широких нарах лежит женщина.
«Может, это Таня?» — мелькает мысль.
Заглядываю в лицо. Нет, это не Таня.
Выхожу на воздух, вижу у куста отца и еще партизана. Он намного выше отца, грузный. Плечи распирают гимнастерку, на боку большой наган с длинным стволом.
— Расстрелять сейчас же! — чуть ли не кричит отец. — Никаких искуплений! Искупить можно провинность, трусость, слабость. Но в этом случае, — отец разводит руками, — не знаю, Иван Андреич, по-моему, этому мерзавцу давно надо пулю в лоб, а не искупление.
— Пусть будет так, — грузный кивает и, не поднимая головы, спускается в землянку.
Партизан, охранявших землянку, нет. Протискиваюсь в дверь следом за отцом. Справа от порога висят шинели. Встаю около них. На нарах сидит настоящий боец в пилотке со звездочкой. На коленях у него раскрытая банка консервов. Боец достает ложкой консервы и спокойно жует, разглядывая меня. Васюра и другой предатель стоят перед столом, за которым сидят грузный и отец. Больше никого нет.
— Значит, тебя силой заставили пойти в полицию? — говорит грузный басом, не поднимая головы.
Ой-ой! Что отвечает Васюра! Как он говорит! Посмотрел бы сейчас на него Лягва! Или мама бы посмотрела! Этот мерзкий человек говорит, что его били немцы шомполами и грозили расстрелом. И он пошел в полицию. Он никого не трогал пальцем. Он готов сделать сейчас что угодно, лишь бы ему простили.
— Дмитрий Никитич, в вашей семье меня знают, спросите у них, разве…
— Довольно, — отец хлопает ладонью по столу. — Довольно болтать! Егоров, уведи его!
Боец со звездочкой неторопливо поставил банку на нары и посмотрел вопросительно на грузного. Тот молча кивнул. Выбежав следом за бойцом, я проследил, как он повел Васюру за дубы. Вел Васюру боец долго, до самого берега озера.
— Куда мы идем? Куда мы идем? — спрашивал Васюра.
У воды боец сказал:
— Ну-ка, постой.
Васюра оглянулся, и боец выстрелил ему в грудь. Васюра упал. Увидев меня, боец положил ладонь мне на голову:
— А ты чего прибежал? Не видел подобного?
— Я еще и не такое видел, — говорю я.
— Ну, пошли обратно…
По пути к землянкам я громко рассказываю о том, что видел.
— О-о! Да ты повидал виды! — боец хлопает меня по спине. — Значит, это ты два дня молчал?
— Я.
Направляемся к землянке. Из нее выходит отец. Осматривает седло.
— Егоров, поехали! — кричит он.
Подхожу к отцу.
— Пап, ты уезжаешь?
Он обеими руками поворачивает мою голову туда-сюда.
— Скоро вернусь. Смотри — не балуй. Я скоро приеду сюда… Василий тебя покормит.
— Возьми меня, пап.
— Нельзя. Я скоро приеду, а ты не бегай никуда.
Боец забирается на лошадь, и они с отцом скрываются за дубами.
Вокруг ни души. Заглядываю в землянку. Грузный в одной майке. Навалился туловищем на стол и водит карандашом по расстеленной карте. На макушке у него светлый пятак лысины, как у отца. В соседней землянке никого нет. Обхожу остальные землянки — пусто. Из лесу по тропинке пришел высокий парень в белой чистой вышитой рубашке. Все, кого я повидал здесь, стриженые, а у этого длинные белые волосы кольцами падают на лоб. Парень бросает около крайней печки рюкзак и начинает разводить огонь. Подхожу к нему.