Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 48)
— Батарею б гаубиц сюда… Держи.
Чиркнула спичка и, не погаснув, падает около моей руки. Потихоньку задираю подбородок кверху и жмурюсь. Надо мной немецкий китель с белыми железными пуговицами, черный автомат и немецкая каска. Это полицейские. Камнем промелькнула какая-то птичка. Опускаю голову. Теперь только не шевелиться. Пистолета у меня нет — его, конечно, забрал Витька. Может, ребята подоспеют и выручат?
— Прошлый раз я здесь проходил ночью, — произносит над моей головой спокойно-грубый голос, — тогда мы немножко сбились с дороги. Теперь-то не собьемся.
— Нужно как можно быстрей добраться…
— Да. А то этого гада не успеем прихлопнуть. Постой-ка. Смотри…
Ветки надо мной раздвигаются.
— Пацан лежит.
— Живой?
— Посмотрим…
Один из стоявших присаживается. Чувствую запах махорки и водки. Шершавые пальцы скользят по шее и задерживаются на груди.
— Живой… Эй, хлопец! Хлопец! — пальцы трясут мою голову. — Слышишь? Пацан!
Ну конечно, это свои люди! Это партизаны! Так обращаться могут только свои. Сейчас подниму голову и скажу, кто я такой. Но почему она не поднимается? И снова в ней стучат молоточки. Меня переворачивают на спину. Мелькают ветки кустов. Между ними голубые кусочки неба. Надо мною склоняется бритое лицо с черными глазами.
— Ну-ну, отвечай… слышишь, хлопец?
Хочу кивнуть, что слышу, и кажется, киваю и улыбаюсь.
— Дай-ка воды, — говорит голос.
Между зубов просовывают горлышко. Теплая и пахнущая чем-то неприятная вода заполняет рот, течет по шее.
— Ну глотай, глотай же!
Кручу головой, хочу сказать, что пить не желаю, что от воды мне плохо. Но вода лезет в горло, и я глотаю ее.
— Вот так, вот так, — повторяет голос у самого уха.
Отворачиваюсь от неприятного горлышка, вздыхаю, и тут же проглоченная вода зеленой горькой струей выливается обратно. Говорю, что я сбежал от немцев, и теряю сознание… Теперь снится сон, что я плыву по реке. Плыву в хорошей, недырявой лодке. Река спокойная, очень широкая, и берегов не видно. Я только слегка-слегка гребу веслами, а лодка плывет быстро. Порой глубина уменьшается, и слышно, как по дну лодки и по бортам чиркают камешки и коряги. А вот прямо из воды растут ивы. Ветки их опускались к самой воде. Изредка листья касаются моего лица. Одна веточка стегнула по щеке. «Осторожней, осторожней», — слышится чей-то голос. Оглядываюсь по сторонам, никого не вижу и, думая, что это тоже мне снится, оставляю в уключинах весла и вытягиваюсь на дне лодки…
4
Я у партизан. Я раньше думал, что они не так живут. Думал, партизаны понастроили блиндажей, нарыли окопов. Сами обвешаны гранатами, расположились в одном месте, в центре которого находится штаб. Вокруг штаба опять окопы, пулеметы, и, чтобы пройти к командиру, нужно раз двадцать сказать пароль и показывать документы. На самом деле все не так. Правда, землянки есть, но их очень мало — восемь штук. Никаких окопов, блиндажей нет. В стороне от землянок, под тремя толстыми ветвистыми дубами, устроены обыкновенные летние печки, какие в городе встречаешь почти в каждом дворе. Над печками сделаны из жердей навесы. Когда печка топится ночью, дым собирается облаком над навесом и постепенно уползает в небо. Навесы нужны для того, чтобы с самолетов не увидели огня…
В тот день, когда меня нашли около пещеры двое неизвестных, они прямо на одеяле меня и несли. Сколько несли, не помню. Помню, я очнулся раз, показалось, будто меня подкинули вверх. Это один из моих провожатых взял меня на спину и зашагал прямо по воде через какие-то заросли. Что-то кольнуло в животе, и я вскрикнул.
— Ты только молчи, молчи! — сказал мне тот, кто нес. — Скоро придем, и тебя доктор осмотрит.
Хлюпала вода. Изредка позади зажигался на мгновение фонарик, светил под ноги и снова потухал. В воздухе было прохладно, а шея у человека, который меня нес, пахла дымом и потом. Не знаю, сколько мы пробирались по воде. Только помню, что в темноте я увидел деревья совсем близко и землю.
— Вон там сухо, — прошептал я.
— Помолчи, помолчи, — ответили мне.
Я приложил щеку к теплой шее несшего меня человека и забылся. А когда раскрыл глаза и поднял голову, мы были у партизан. Я лежал на сухом сене. Дымились печки, вокруг них сидели люди. У самой ближней печки сидели человек восемь. Кто-то потихоньку играл на гитаре. Потом играющий запел, и я понял, что это женщина.
Она пела:
Лица женщины я не видел, она сидела ко мне спиной. Голова ее была покрыта черным платком. Да и лиц прочих людей я не мог различить. Когда кто-нибудь вставал и, присев на корточки, раскрывал на короткое время дверцу, чтобы подложить дров, лица освещались слабо, поблескивало оружие. Лица казались мне большими и костлявыми. Мотив песни был грустный и плавный, и все молча слушали.
Женщина продолжала:
Слабый ветерок подул на меня и принес запах дыма и чего-то вкусного, чего я давно не ел. Это варился борщ. У одной из печек поднялся с земли человек. Он о чем-то поговорил с соседом и пошагал в мою сторону. Остановившись рядом, он наклонился и, увидев, что я не сплю, сказал:
— Ага! Уже мы сидим? Это хорошо. Как чувствуете себя?
— Я у партизан? — сказал я.
— О! Да ты догадливый парень! — воскликнул он. — Ну-ка, мы проверим температуру. Ты хоть фамилию свою знаешь? — проговорил он нехотя, и холодный градусник вполз мне под мышку.
— Знаю.
— Какая же она?
— А вам зачем? — насторожился я.
— Ну вот видишь… С матерью пришел в лес, она тебя оставила на одеяле… — Он закряхтел, полез в карман и достал кисет.
— С какой матерью? — сказал я. — Я не с матерью убежал в лес…
— А с кем же?
Я вздохнул и ничего не ответил.
— Ну вот видишь, — продолжал этот человек, — вчера весь день ничего не говорил. Сегодня весь день молчал, и опять слова от тебя не добьешься.
— А сколько я здесь?
— Два дня.
— Вы доктор?
— Доктор.
Спросил я — доктор или нет — и сам не знаю зачем. Просто так. Я подумал о Лягве и об остальных ребятах. Что они делают? Наверное, ищут меня. Доктор посидел, посмотрел градусник и, проговорив: «Ну, как хочешь — можешь молчать еще сутки», ушел к печке. А женщина пела другую песню. Более грустную, и голос ее казался грубым и хрипловатым:
Окончив петь, женщина передала соседу гитару. Поднялась, заглянула в большую кастрюлю, и сразу к ней потянулись руки с котелками. Доктор и мне принес вкусного борща в крышке от котелка.
— Пусть остынет, — сказал он сердито, — а то язык сваришь. У тебя язык-то есть?
— Моя фамилия Картавин, — сказал я. — Зовут Борисом. Мать у меня в городе, отец в партизанах, — на глазах у меня выступили слезы, — и мы у предателей дом подожгли.
Доктор нагнулся. Я близко увидел острую бородку, маленькие стеклышки очков. Нос у доктора маленький, уши торчат по сторонам. Он внимательно посмотрел мне в лицо и торопливо ушел.
После ужина партизаны разбились на небольшие группы. Слышалось отовсюду: