Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 32)
— Ей нельзя много воды пить, а она пьет и пьет!
— Кто там, Лягва?
— Мать — кто же! Она болеет… Как маленькая — воды и воды, а самой нельзя.
Он уходит в дом. Я заглядываю в кастрюлю. В ней варится картошка. Лягва долго не возвращается. Отправляюсь в дом. Открываю дверь и останавливаюсь. В комнате темно и очень воняет. Там, где стоит кровать, слышится хриплое дыхание и шепот:
— Тебе же нельзя столько пить!
— Еще принеси, Петя.
— Лучше поешь чего-нибудь.
— Воды еще принеси…
— Надежда Николаевна сказала, что тебе нельзя!
— Ох! Ой-ой!.. Она приходила?
— Приходила…
Глаза привыкают к темноте. На кровати лежит сверхъестественно толстая женщина, непохожая на мать Лягвы. Ноги и руки у женщины не прикрыты, и похоже, что они слеплены из глины или в них накачали воздуху. Живот поднимается над одеялом горкой. Среди разбросанных на подушке волос белеет маленькое лицо. Это только кажется, что оно маленькое: едва Лягва отходит от кровати, женщина поднимает голову, и я вижу круглое опухшее лицо с большим отвисшим подбородком.
Лягва дергает меня за руку:
— Пошли скорей.
Во дворе я часто дышу.
— Кто это, Лягва?
— Да мать же! Вначале просто лежала и болела. Потом начала пухнуть. Приходила врачиха Надежда Николаевна. Посмотрела… Ногу резала, выпускала воду из-под кожи. Теперь почти не ходит. Соседке нашей сказала — умрет.
Подойдя к окну, Лягва прислушивается затаив дыхание. За занавеской послышался стон, кряхтение, проскрипела кровать и наступила тишина.
— Все — утихомирилась. Теперь до вечера не шевельнется.
Картошка сварилась. Сливаем воду и садимся у сарая есть. Картошка молодая, и глотаем ее прямо с кожурой.
— Ты ел вчера? — спрашивает Лягва.
— Ел. А ты?
— Я не. Весь день проловил рыбу, ничего не поймал, пришел поздно, а в темноте печку топить нельзя. Вы не привезли из деревни хлеба?
— Нет.
— У нас хлеба нету. Зимой, наверное, помрем… Если бы не мать, я бы принес зерна. Все тут таскали с мельницы.
Лягва рассказал, как за день до прихода немцев неожиданно заговорило радио и женский голос сказал, чтобы жители запасались со складов мельницы хлебом. Срок давался до десяти вечера. В десять часов на складах не должно было быть ни одного человека, склады взорвут. Лягва с матерью тоже пошли за зерном. Он нес мешок, а мать нагребла себе немного. Ей было тяжело. У церкви она оступилась и упала. Лягва еле-еле довел ее до дому, и с тех пор мать не встает.
— Я теперь в доме и не сплю, — сказал Лягва, — страшно. Боюсь ее. Три дня назад она встала ночью с постели, споткнулась и упала на меня. Чуть-чуть не задохнулся… А есть она ничего не ест и только пьет…
Кастрюля опустела.
Лягва достает из кармана клочок бумаги. Из другого несколько сигаретных окурков. Шелушит их и крутит цигарку.
— Куда сходим? — спрашивает он.
— К Козырю.
— Нет, к нему не пойдем. У него мать стала злой-презлой. Козыря никуда не пускает и нас гонит почем зря. Меня два раза прогнала.
— За что?
— Отца их убило, вот она всего и боится теперь.
— Немцев много?
— Не. В городском парке стоит двадцать одна машина. Солдат человек сорок. В доме Водолея живет офицер с денщиком.
Решаем навестить Витьку.
Часть пути проходим огородами, часть улицей.
Около дома Витьки сад и огород. Из-за кустов крыжовника просматриваем двор и шагаем к крыльцу. Витька, Клавдия Ильинична и Зоя сидят за столом и едят винегрет.
Поздоровавшись, садимся на полу у стены и ждем.
Клавдия Ильинична расспрашивает про семью. Говорю, что у мамы рана на руке.
— А твоя мать как? — обращается она к Лягве.
— Лежит. Все лежит и пьет. Я уже и давать не хотел, а она просит.
Витька запихивает в рот подряд несколько ложек винегрета, хватает кусок хлеба и бежит вон из комнаты.
— Витя, далеко не ходи!
В кустах крыжовника мы присели. Витька очень рад моему возвращению.
— Теперь опять нас четверо, — бормочет он, прожевывая винегрет, — что-нибудь придумаем.
Со стороны городского парка доносится пистолетный выстрел.
— Опять по каскам стрелять начали, — объяснил Витька, — каждый день пуляют. Айда понаблюдаем?
Пока пробираемся огородами, выстрелы учащаются. Порой кажется, что стреляют из автомата. Присаживаемся за кустами сирени и наблюдаем. Парк спускается к реке по пологому склону. Внизу на тропинке стоят солдаты и без всякой команды стреляют в каски, надетые на колья.
Рядом со мной зашелестели листья: кто-то быстро пробегает в кустах. И вдруг перед нами появляется громадная пасть овчарки. Собака немного пятится. Шерсть у нее на спине поднимается.
— Гав! Гав! — припадает собака к земле.
Мы затаили дыхание. Вот эти громадные белые клыки сейчас вопьются в шею — и конец.
Из-под одной машины вылез немец. Не поворачивая головы, слежу за ним.
— Не шевелитесь, — шепчет Витька.
— Гав! Гав! — наступает на него собака.
«Не врать, не обманывать, не предавать», — шепчу про себя.
— Во-во-во-о! — немец в комбинезоне присаживается на корточки. Собака по очереди обнюхивает нас.
— Что делять тут? — палец, испачканный в мазуте, тычет в землю. — Какой занятий?
Витька уже знает, как вести себя.
— Хлеб, пан, хлеб надо! Матка ой! ой! — глаза у Витьки закатились, шея вытягивается.
Можно подумать, что он ничего не ел неделю. Немец поднялся. Чмокает губами. Собака бежит следом за ним. Раз немец не прогнал — мы и не уходим.
Витька что-то шепчет Лягве. Я смотрю на стреляющих солдат. Может, это не люди? Нет. Я их близко видел в деревне. Конечно, это люди. Но только они не такие, как мы. Зачем им нужно убивать других? Зачем они пришли вот сюда, в наш город? Интересно, есть ли у них мамы, бабушки, маленькие дети? Высказываюсь об этом вслух.
— Нет, — отвечает Витька, — нет, — качает решительно головой, — у них никого нету. У них собаки есть. Большие собаки, вот как эта.
Лягва не согласен: