Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 19)

— А ты хотел бы?

— Очень хотел бы, Таня, — сказал я, — я тебя не забываю и всегда помню.

— Ой, какой ты смешной! — воскликнула она, наклонилась и поцеловала меня в щеку.

Хотелось что-то сказать, но она ушла в другую половину.

Последний раз я видел Таню, когда она уезжала. Двое парней в коричневых полушубках и она сели в сани и умчались за деревню. Зачем и куда поехали — не спрашиваю, потому что все равно правду не скажут ни мама, ни отец.

Председатель колхоза возвратился в деревню. Они с отцом мастерят у нас прямо в хате сани: прокипятили концы полозьев в чугуне, загнули их и стянули веревками. На новых санях мы уедем из деревни. Отец очень спешит.

Свою винтовку, которую бросили у ручья, мы с Гришкой разыскали в снегу.

Осмотрели ее, вычистили из ствола снег, но стрелять не стреляли, отнесли в Гришкин сарай и спрятали. В огороде нашли еще винтовку и на всякий случай припрятали там же в сарае. Добывать патроны сейчас трудно: снег глубокий. Пороешься в нем совсем недолго, промокнешь — и нужно бежать греться.

Мама выменяла на свое пальто четыре серых тонких одеяла. Из них она шьет мне штаны и куртку. Отцу она сшила штаны.

— Куда вы поедете? — часто интересуется Гришка.

— Далеко. Туда немцы не пройдут.

— А сюда пройдут?

— Не знаю.

Гришкин дед зарыл в снег лошадиные шкуры. На морозе они не пропадут. Когда война кончится и в магазинах будут продавать соль, старик выделает шкуры и пошьет сапоги. Да и многие из деревенских запаслись шкурами. Позавчера ночью на деревню устроил набег целый табун одичалых лошадей-калек. У них побиты ноги, раны на шеях, на спине, на животе. Как они собрались вместе — понятия не имею. Налетели на деревню они умно: не со стороны улицы, где их могли заметить, а с огородов. До утра лошади потрошили те немногие стога сена и хлебные скирды, которые немцы не вывезли. У Авдотьи съели и истоптали остатки снопов, лежавших у сарая.

Часть табуна и теперь бродит на бугре за мостом. Лошади подолгу стоят тесной кучей, прижавшись друг к другу. Людей к себе не подпускают. Заметят приближающегося человека, разом отбегают подальше и снова останавливаются. Мне жалко лошадей, но что поделаешь?

Людей и то убивают очень просто.

Чтобы не голодать в недалеком будущем самим и кормить скотину, женщины и ребята таскают с поля подсолнухи, полову и снопы. Мама заканчивает шить мне костюм и стеганки на ноги. Через день сборы в дорогу. Авдотья испекла нам шесть больших хлебин. Мама складывает их в мешок, и мы с ней уносим хлеб во двор, на сани. Если в день будем съедать по половине хлебины, нам хватит хлеба на двенадцать дней. Мама одевает Дину. Когда сестра садится в сани, мама укутывает ее одеялом и перевязывает полотенцем. Дина похожа на куклу с большими голубыми глазами. Эти глаза смотрят на меня спокойно и ресницами не мигают.

— У тебя ничего не болит? — спрашиваю я.

Голова сестры качается:

— Нет. Ничего.

Мама и отец прощаются с Авдотьей.

— Господь вас сохрани, — говорит Авдотья, выслушав слова благодарности за приют, — коли живы будем, так весточку дайте о себе. Может, когда-нибудь придется гостевать друг у друга.

Прибежал Гришка. Постоял молча у завалинки под окном, пока мы собирались. Когда сани тронулись, он подбежал и сел к нам. У меня в кармане пять заряженных патронов и два гранатных капсуля. Все это нужно на всякий случай. Хочется подарить Гришке что-нибудь на прощание, но у меня ничего нет. Тайком от глаз мамы достаю капсули, патроны и даю ему.

— На, Гришка, тебе они, может, больше пригодятся.

Он прячет патроны за пазуху.

Проезжаем мимо подсолнечного поля. Вот оно кончилось. Впереди низина, там вон лесок. Гришка соскочил с саней, сунул одну руку за пазуху, другую в карман и смотрит нам вслед. Когда лошадь стала сворачивать к леску, Гришка вынул руку из-за пазухи и помахал. Отвечаю тем же. Гришка исчезает за снежным сугробом. Я смотрю, смотрю на этот сугроб, и мне становится очень грустно.

Теперь мы едем гораздо быстрее, чем тогда, осенью. Мы даже не едем — мчимся. Когда сани идут вразнос, кажется, что мы просто летим. Если закрыть глаза, ощущение такое, будто сани летят не прочь от деревни, а назад к ней.

— Не холодно, Дина? — спрашивает мама.

— Нет. Не холодно.

Изредка выглядываю из-за спины отца. Смотреть вперед не могу — холодный ветер бьет в лицо и на глазах проступают слезы. Через наши головы летят из-под копыт куски снега. Мелькают кусты у дороги. Медленно уходят назад кусты, которые растут в поле.

Мчимся.

— Трр! — произносит отец. Останавливаемся.

Впереди на дороге темнеет большое пятно. Похоже, будто откуда-то упал громадный пузырь с грязью, разбился и грязь разлетелась брызгами и замерла.

Из сугробов у дороги торчит лошадиная голова и видны подкованные копыта.

— Кто-то на мину наскочил, — говорит отец. Вылезает из саней и, проваливаясь по колено, проходит метров десять по снегу, тыкая перед собой кнутовищем.

Объезжаем это место. Через минуту опять задержка: на дороге натыкано несколько вешек, на концы вешек привязаны пучки соломы. Оставляем дорогу по левую руку. Оглядываюсь по сторонам. Нигде ни души. Хат не видно поблизости. Только ветер метет поземку. Местами вздрагивают сухие макушки наполовину занесенных кустов бурьяна. Сворачиваем на дорогу. Вешки с соломенными головами побежали торопливо назад. Немножко приподнимаюсь: справа сгоревшая деревня. Хаты сгорели все до одной. Людей нигде не видно. Кучи угля и глины притрушены снегом. Только печи видны. Одни из них без труб, другие с трубами.

Морозный ветер поет в ушах какую-то страшную и тоскливую песню. От этой песни сжимаюсь, испуганно оглядываюсь вокруг. Если сейчас я усну неожиданно и вдруг незаметно для мамы вывалюсь во сне из саней? Потом вскочу на ноги, побегу следом за санями, буду кричать, но меня так и не услышат. Наступит темная ночь. Я буду сидеть на дороге и замерзать. Со стороны поля подкрадется стая худых, голодных волков, и глаза у них будут светиться огнем… Дальше не могу думать.

От этих мыслей вокруг все темнеет, дыхание останавливается. Подсовываюсь ближе к маме.

— Ноги замерзли? — спрашивает она.

— Нет. Это я так. Мы же никуда не денемся друг от друга?

— Ты о чем?

Снимаю рукавицу, нащупываю пальцами мамину руку и ложусь на бок, стараясь щекой попасть между маминой рукавицей и рукавом. Приложившись к теплой руке, почему-то вспоминаю бабушку, Таню. Подумав о них, вспоминаю Гришку.

Сани летят быстрей — спускаемся в лощину.

— Дубовый лес, — тихо говорит мама.

Вырвавшись из леса, в течение часа проезжаем несколько деревень. Они расположены близко друг от друга, и кажется, что это тянется одна деревня.

— Лошадь бы надо покормить, — вздыхает отец, — да некогда. Нужно выскочить из этой петли.

— Где конец петли? — спрашиваю у мамы.

— Скоро будет, — говорит она.

Несмотря на мороз и ветер, спина у лошади мокрая. Только когда сани движутся тише и отец не подгоняет лошадь вожжами, кончики шерсти на ее спине покрываются инеем.

Неожиданно темнеет. Проезжаем лесом и попадаем в новую деревню. Сворачиваем к плетню. Останавливаемся. Окна в хате забиты досками, но из трубы идет дым. Ветер гонит дым по соломенной крыше и швыряет его прямо в нас. Дым пахнет чем-то вкусным. Отец закрутил вожжи на передке, прошагал к крыльцу и скрылся в хате. Вскоре он появляется и машет рукой.

Мама развязывает Дину и ведет ее. В хате мы поели борща из миски, и, поев, я неожиданно заснул тут же на лавке.

Просыпаюсь ночью. Дина спит на соломе. Я разут и раздет. Мама и отец сидят за столом и разговаривают с хозяйкой.

Проснулась Дина. Отец оделся и ушел на улицу. Вернувшись, говорит:

— Ну, поехали. Собирайтесь. Спасибо, хозяйка.

— Ох, да что там спасибо! — всхлипывает она.

Хозяйка плачет. У нее, должно быть, убили кого-нибудь здесь, или она вспомнила про своего мужа, который, конечно, на фронте.

Сидим в санях и едем, а мне все хочется спать.

— Мама, вы спали?

— Спали, спали.

Остаток ночи и следующий день не останавливаемся. Когда снова темнеет, слышится непонятный гул. Никак не могу понять, что может так гудеть.

Лица родителей спокойны. Слушаю, как повизгивает снег под полозьями, как бьют копыта. Гул то становится тише, то громче. В темноте проносятся мимо редкие деревья. Ветки на некоторых из них почему-то без снега, и кажется, что такие деревья я рисовал когда-то в своем альбоме. Вот проскочило дерево, похожее на большого человека. Приподнимаю голову и смотрю вслед ему. В уши врывается сильный и резкий гул моторов. Будто где-то близко открыли двери гаража и завели моторы сотни машин.

Становлюсь на колени. Мы у большой дороги. По ней движется темная, густая толпа. Резкий гул моторов пронесся и затихает где-то справа, куда движется толпа. Слышен разговор людей, мелькают огоньки папирос. Медленно ползут машины, телеги. Кажется, что они связаны между собой и никто не может ни отстать, ни вырваться вперед.

Рядом с большой дорогой тоже едут. Здесь едут, как и мы, на санях. Только не гражданские, а военные.

Отец пропускает несколько саней и пристраивается за ними.

Сзади снова доносится рокот. Не рокот, а рев. Моментально вспоминаю бомбежку под Курском. Всматриваюсь.