Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 18)
— Завтра или послезавтра, — говорит глухо человек, сидящий ко мне спиной.
Отец рисует карандашом что-то на листке бумаги. Складывавший документы закончил дело, положил сумку на стол, откинул капюшон и снял шапку-ушанку.
— Таня! — слабо выдыхаю я.
Она не слышит. Подхожу к ней.
— Таня, ты меня узнаешь?
Она гладит меня по голове и говорит так, как будто мы вчера только расстались с ней:
— Иди спи, иди, Боря, спи.
— Ты откуда, Таня?!
— А ну, марш отсюда! — строго говорит отец.
Отхожу за перегородку и сообщаю маме, что у нас Таня.
— Хорошо, хорошо, — говорит мама, — отправляйся спать.
Лезу на печь. Забравшись туда, говорю:
— Мама, мне хочется поесть.
Она встает, накладывает картошки в миску, наливает узвару из сахарной свеклы в кружку и подает мне. Быстро съедаю все и моментально засыпаю.
Утром снова голова тяжелая, веки еле-еле раскрываю. Но никому об этом ни слова. Вспоминаю Таню. Снилась она мне или на самом деле была здесь?
Зову:
— Мам!
— Что такое?
— Мама, у нас ночью был кто-нибудь?
— Когда ночью?
— Сегодня.
Она смотрит на меня внимательно.
— С чего ты взял?
— Да как же! Я еще слазил с печки, и Таня у нас была. Неужели снилось?
— Не выдумывай. Конечно, это сон был.
Прибегает Гришка. Рассказываю ему. Он только рот раскрыл.
— Настоящие наши?!
— Ну да. Обвешаны все гранатами, и пулемет с ними.
— И документы забрали?
— Забрали. Только это сон, наверно…
Гришка ныряет на пол и лезет под печку.
— Документов нету.
— Нету?!
— Не…
Днем на бугре за мостом, рядом с дорогой, взорвался снаряд. Все выбежали на улицу и смотрели. На другом конце деревни оставшиеся немцы завели машины и помчались к Тиму.
— Наши!
— Наши!
— Наши!
Я лежу на печке. Слышно, как забегали по улице. В избе голосят. Кто-то громко смеется. Стучат о землю приклады.
— Мамаша, ну успокойся, успокойся, — говорит кто-то.
Слезаю на пол и, качаясь, выхожу в горницу.
Боец в полушубке, в шапке со звездочкой сидит на лавке. Авдотья, упав на колени, трется лицом о полу его полушубка.
— Ой, родные! Ой, родные! — стонет она.
Бойцы у стола достают из мешков консервные банки. Один боец сидит на лавке и, морщась, смотрит на свою разутую ногу, она в ведре с водой. Около него стоит мама. Левой рукой она все время утирает слезы и шепчет:
— Сейчас пройдет, сейчас пройдет.
Отец сидит за столом.
— Ну довольно, довольно, Авдотья, — говорит он.
Усаживаюсь на пол около ведра и смотрю на волосатую, голую по колено ногу, на большой прокуренный палец руки, который постукивает по колену. На лицо бойца. Оно продолжает морщиться, потом глаза смотрят на меня и подмигивают.
Я не знаю, что мне сделать! Хочется что-то сказать, но я не могу ничего сказать. Просто сижу и смотрю.
Входят еще, и еще, и еще. Наконец бойцов столько, что заняты обе половины хаты. В печи горит огонь. Мама стучит ножом на столе. Авдотья бегает от печи в сени и обратно. Я сижу на коленях усатого бойца. Он придерживает меня и разговаривает с отцом. О чем говорят — не понять. В хате стоит сплошной гул. Из-за дыма махорки некоторые лица не разобрать. Усы щекочут меня по щеке, и глухой голос говорит:
— Э-э, да ты, брат, плох совсем…
А вот уже мамины руки. Пальцы и ладони у нее мокрые…
В трубе гудит огонь. Море голосов кружит меня, поднимает куда-то. Мелькает лицо Гришки. «На, попробуй», — шепчет он.
На языке что-то сладкое. Улыбаюсь. Хочу подняться, но не могу. Вздыхаю глубоко. Все исчезает…
3
На улице потеплело. Снег падает большими хлопьями. Когда голова откинута назад и рот раскрыт, снежинки проскакивают между губ.
Я выздоровел.
Еще вчера за огородами, в саду и за мостом на бугре виднелись холмики свежей земли, сегодня этих холмиков не видно. Землю завалило снегом, и тот, кто не знает, что это могилы бойцов, не догадается об этом. Уехавшие бойцы сказали, чтобы пока не ставили крестов на могилы.
Наши войска прошли к Тиму, куда дальше пойдут — никому не известно. Известно одно: это не широкое наступление по всему фронту, а прорыв на маленьком участке. Таня опять была у нас. Я лежал на печи и не знал, что она вместе с бойцами в хате. Потом я услышал:
— Екатерина Васильевна, где же Борька?
— На печке, — сказала мама, — он болеет.
Таня подошла к печке, стала на лавку и улыбнулась.
— Ты что это вздумал болеть? — сказала она.
— Я, Таня, и сам не знаю, — сказал я, — ты теперь с нами будешь?
Она засмеялась: