Владимир Ляленков – Крещенские морозы [сборник 1980, худож. M. Е. Новиков] (страница 8)

Часа в два дня, когда улицы почти пусты из-за жары и духоты, Степан проходил мимо сквера. Вдруг услышал милицейские свистки. Увидел бегущих от вокзала по Ленинской двух линейщиков. Они и свистели. Метрах в двухстах впереди них мчался парнишка в клетчатой распашонке. Степан сразу понял, что беглец не из местных. Беглец свернул на Красноармейскую. Мильковский мигом решил, что тот бежит к мосту, а за мостом исчезнет в лесу. И тогда ищи-свищи его. Степану с детства известны все тропинки внутри кварталов и в огородах. Он бросился наперерез беглецу через квартал. Уверен был, что возле почты отрежет его и схватит. Но когда выскочил к почте, беглеца не увидел. Мальчишки играли в пристенки. Сказали, что играют давно здесь, но никто не пробегал. Так и не поймали тогда поездного жулика. Будто растворился он, испарился. Только через две недели ясность внесла старуха Комовых. Старуха одна была дома, сидела у окна и вязала носок. Заметила, что во двор вбежал какой-то парень в клетчатой рубашке, упал в картошке между грядками. Она не закричала, затаилась. Старалась узнать по лицу, чей это парень, чтоб пожаловаться его родителям: мол, сын их, играя в войну, топтал грядки. Под окном у Комовых растет сирень. Старуха слышала, как еще пробежали под окном, ломая ветки, но она следила за лежащим. А он через некоторое время поднялся, отряхнулся, снял рубашку и сунул в карман. Старухе помахал рукой и подался со двора. Она так и не признала, чей он…

Пушков потом устроил разбор случившегося. Разбирали в красном уголке. Степан горячо, искренне рассказал, как было дело, а Пушков при всех вдруг доказал, что повинен в исчезновении беглеца… Степан Мильковский! Степан даже опешил тогда и крикнул:

— Как же так?

— А вот так, — говорил начальник, даже не глядя на него, обращаясь к милиционерам. — Мильковский заметил, что свистят поездные товарищи, что беглец не из местных. Значит, беглец не мог знать, где в городе мост, где лес, и Мильковскому надо было бежать следом за преступником, а не гадать в данном случае, куда побежит преступник. Не мудрить надо было, а действовать правильно.

Говорил Пушков, как казалось Степану, язвительно и с насмешкой. И он краснел, со злобой смотрел на своего начальника. А в этот раз Пушков прямо намекнул, что Степану не в милиции работать, а семечками торговать. И Степан возненавидел Пушкова. Тем более что они были родственниками.

Ровно в три прибежал к библиотеке напарник Степана Иван Курдюмов. Степан и ему ничего не объяснил. Сразу ушел домой к себе на Пархомовскую улицу.

Пархомовская улица очень длинная. Растянулась километра на три изломанным полукружием. Очень давно она была подгородной деревней Пархомовкой. Потом называлась Пархомовской слободой. А улицей стала уже после революции, в двадцатых годах.

До войны тут были три коренные фамилии: Пархомовы, Мильковы и Мильковские. Чтоб различать в разговоре, о ком именно идет речь, к фамилии прибавляли прозвища: Пархомовы — рыбники, Мильковы — голубятники, Мильковские — Авдеичевы. Война выбила много коренных фамилий, влились другие. Но и коренных еще достаточно. Есть такие прозвища, которые при посторонних стыдно произносить вслух. Они совершенно неблагозвучные, в печати подобных слов не употребляют. Но в разговоре между собой жители употребляют эти прозвища без всякого стеснения.

Семьи Мильковских живут в домах, самых ближних к центру города. Мильковские прежде других начали штукатурить фасады своих домов, устилать кирпичами тротуары перед ними. После войны они стали штукатурить стены и изнутри. Они же первые заменили соломенные крыши на шиферные. И русские печи первыми стали разбирать Мильковские, заменяя их голландскими с кафельными зеркалами.

Почти все по Пархомовской держат хозяйство. Летом готовят скотине во дворах, а зимой на плитах в кухнях. До женитьбы Степана семью его называли Мильковские-Авдеичевы, потому что дед и прадед Степана прозывались Авдеями. Но после женитьбы Степана на Алене Черных с Чумаковской улицы как-то незаметно и постепенно стали семью его называть Мильковские-Аленкины. И теперь почти все их так зовут.

Алена Дмитриевна работает бухгалтером на заводе постного масла. Они держат корову, кур, каждый год перед рождеством закалывают кабана. Старый Авдеич Мильковский умер полтора года назад. Тогда же мать Степана, Пелагея, перебралась почему-то жить к своей сестре Васильевне на Набережную улицу.

5

Когда Степан пришел домой, жена была на работе, ребятишки, семи и восьми лет, где-то бегали. Степан напился в погребе молока. Повесил форму в гардероб. В пижамных брюках и босой походил по горнице, застеленной толстым китайским ковром. На стенах у них тоже ковры. Тонкий хрусталь в двух горках чуть слышным мелодичным звоном отвечал его шагам. Кажется, совсем недавно какая бы неприятность ни случилась на работе, придя домой, Степан всегда успокаивался. Прежде любил приглашать на праздники гостей. Втайне хвастал достатком в семье, женой. Но потом как-то так получилось, что гостей он перестал в дом приглашать. Закадычных приятелей принимал только в пристройке к сараю со стороны сада и огорода.

Походив по комнатам, вздыхая и браня Пушкова, Степан снес месиво кабану и полез на чердак, где его голубятня.

Степан родился и вырос в этом доме. Два старших его брата погибли на фронте. Как-то весело и беспечно он закончил восемь классов. По инерции хотел было учиться в школе дальше. Но осенью вдруг решил поступить в техникум. С подачей документов опоздал. Это его не особенно огорчило. Решил поступить в следующем году. Авдеич заведовал на заводе механической мастерской. В учебные дела сына отец не вмешивался. Сам самоучка, он говорил, что человек должен иметь в голове смекалку и послушные руки, а остальное все приложится. Дома в сарае Авдеич имел свою мастерскую. Степан с детства копошился с ним в домашней мастерской и в заводской. В ту осень Авдеич оформил сына в конторе учеником, а весной Степана оформили слесарем. Жили Мильковские-Авдеичи зажиточно. Авдеич имел богатый приработок: мастерил, устанавливал механические насосы во дворах граждан. Потом появились электрические насосы, он и их устанавливал. Еще работал по совместительству в торге. Когда, сразу после войны, привезли в город трофейные вагоны-рефрижераторы, никто не знал, как переделать их в холодильники и смонтировать в складах. Авдеич справился с этой задачей. И получал в торге зарплату монтера, хотя появлялся на складе, когда случалась поломка.

Степану тоже нравилось возиться с железом и проводами. О том, что батька оформил его рабочим в конторе, Степан узнал, когда его вызвали в бухгалтерию получать зарплату. А через год Степан опять не поступил в техникум. Следующей осенью предстояло идти в армию, зачем же поступать? Отслужит, тогда и поступит. Степан хорошо играл в футбол, выступал за сборную общества «Урожай». Хотя он бойкий, шумливый был, в любой компании мог постоять за себя и товарищей, но к родителям с жалобами соседи никогда не ходили. Однажды только, еще до армии, коснулась его имени скандальная известность.

На самом конце Пархомовской улицы живут в домике сестры Пархомовы — вдовицы. Одна работала тогда в «Заготзерне», вторая — буфетчицей на вокзале. У них было по дочке, звали их Аза и Сима. Они потом завербовались куда-то на Север.

В народе молодых людей делят, как и фрукты, на ранних и поздних: одних очень рано беспокоят любовные дела, а других они не волнуют лет до двадцати. О юноше говорят: он молодой, да ранний, а девиц называют скороспелками. Этих Азу и Симу соседи называли скороспелками. В пятнадцать лет, когда еще в школе учились, они по вечерам ходили на главную улицу, где обычно гуляют. На них посматривали даже мужчины, а ребята вечно крутились возле. Любовные дела — темные дела, хотя соседи, близкие всегда знают о них.

Как-то ночью в терновнике вдовицы Пархомовы застукали Степана с Азой и тотчас решили заиметь зятя из зажиточной семьи. Карту поставили на закон: соблазнил девку — женись. Степан так перепугался в ту ночь, что домой не явился. Спрятался у тетки Васильевны на Набережной, на чердаке сарая. Он думал, что на самом деле совершил преступление, но все обошлось благополучно. Авдеич выгнал вдовиц со двора. Сказал им, что пусть они дураков пугают милицией.

Такой вот случай был в жизни Степана. Об этом случае потом забыли.

В армии он отслужил хорошо. Хотя и там попадал в переделки, но ему везло. Возможно потому, что хоть и бойкий он был, но всегда исполнительный. Старшина и другие командиры любили и уважали его. Он служил в стрелковой части. На второй год службы часть его послали на ученья. Во время учений дисциплина в армии еще строже, чем на настоящей войне. Рота его занимала позиции на берегу реки. Считалось, что река эта — граница с нейтральным государством. На той стороне была деревня, на полях как раз убирали урожай шефы с какого-то завода. Рота Степана находилась в резерве. По утрам солдаты бегали мыться к реке. Степан взял там в привычку ржать по-жеребячьи. Прибегут к воде, он остановится, закинет голову, приложит к губам ладони и пустит: «И-го-го-го!» Солдатики катались от хохота. Потом ему запретили ржать: ржаньем он сорвал целую операцию. Ночью к реке штаб приехал с генералом, готовилась разведка боем. Перед самым боем генерал услышал ржанье, решил, что лошади переплыли в зону военных действий, отменил операцию. Степан получил устный разнос, но губу не заработал.