Владимир Ляленков – Крещенские морозы [сборник 1980, худож. M. Е. Новиков] (страница 25)

— Я не пропадаю нигде, — ответил он, — я занят делом. Разве ты не видишь?

Вечером Евгений сидел в своем кабинете, свет не включал. А когда показался Мильковский, жена Евгения ответила Степану, что мужа нет дома.

— Да где же он? — спросил Мильковский.

— Где-то на заработках, — ответила жена, — он сказал, что сверхурочно работает.

Степан только пожал плечами. Извинился и ретировался. Побывав в отделении, он пошагал в свой район кирпичного завода. Здесь Степан успел произвести нововведения. Организовал за площадкой, где складывают готовые кирпичи, настоящий милицейский пост. Когда возводили элеватор, строители поставили на горушке за площадкой нечто вроде будки. В будке была лебедка, с ее помощью выгружали из вагонов бревна и другие тяжести. Лебедку строители увезли, будка осталась. Со временем обветшала. От нее хорошо просматриваются улицы вплоть до вокзала и степь до самого горизонта. Степан своими руками отремонтировал будку. В три стены врезал стекла в рамках собственной конструкции. Протянул от столба электричество. И поставил даже телефон от линии кирпичного завода. Вначале над дверью висело объявление: «Милицейский пост», но погодя, поразмыслив, Степан убрал объявление: граждане и без него знают, что в будке, а залетный какой молодчик и не должен этого знать. Собственно, чтение заставило Степана устроить такой пост. Ночью где почитаешь? Да и днем неловко то и дело останавливаться в укромных местечках, заглядывать в книгу. В будке же читай и поглядывай через оконце, поглядывай и читай. Тебя никто не видит, а ты всех видишь.

Про пост Степан не говорил Пушкову. Если не было служебного разговора, Степан ни с чем не обращался к Александру Ивановичу. Он сердился на родственника. Мысленно постоянно конфликтовал с ним. Злорадствовал: «Поищи, поищи драгоценности, — рассуждал он, — как же! Без меня вы найдете, держите карман шире. Погодите, еще начальство областное взгреет вас всех, тогда узнаете!»

Иван Курдюмов доложил Пушкову о будке. Александр Иванович приехал посмотреть. Оглядевшись окрест, он покосился на Степана. Тот стоял шагах в пяти с независимым видом.

— Что ж, место выбрано вполне подходящее, — сказал Александр Иванович, — и люди в любой момент будут знать, где найти участкового. — И больше ничего не добавил Пушков, направился к машине. С едва заметной усмешкой обиженного человека Степан проводил его взглядом.

В тот же день после дежурства он заготовил в роще двадцать штук толстых жердей. Обрезал ножовкой их по размеру, аккуратно ошкурил. В отцовской домашней мастерской нашел несколько листов жести. Вырезал из них дорожные указатели, написал на каждом темной краской: «Переход». И в одно утро даже в закоулках Степной улицы появились указатели на свежих столбах. Конец Степной улицы выводит прямо в степь, разделяясь там на три переулка: один Васькиным называется, другой Дурмановым. А третий таким словом прозвали, какого ни в газетах, ни в словаре не найдешь, — оно непечатное. Официально проулки эти носят название Степной улицы. И в проулках тех Степан поставил указатели. Людям на улице Степан толковал:

— Со временем город наш разрастется, — говорил он убедительным тоном, — и станет большим. Теперь, как вы знаете, всюду города в рост пошли. И наш город выдвинется в степь. Это уж точно. Потому как в ту сторону речка его не пустит — там пески, а далее гора лесная. Слыхали про рудник в Гадячинске? И у нас со временем найдут руду или еще что. Это уж непременно. И мы должны заранее приспособляться к городским условиям. В противном случае нас машины будут давить и калечить. И прошу вас переходить только по указателям. Для вашей же пользы стараемся, граждане…

Так он говорил; его молча и внимательно слушали. Степана подмывало пригрозить штрафом. Но в конце концов решил пока не угрожать. Первое время овцы, козы и коровы тревожили столбики, Козы и овцы их грызли, а коровы чесали шеи о них. Тогда Степан обмазал столбики смолой. И животные оставили их в покое. А Степан все читал. Пройдется по улицам, засядет в будке и читает. Убийства, грабежи, погони, отравления… Бывало, затрещит телефон либо поблизости звук резкий раздастся, он вскочит, за кобуру схватится. А если кто зайдет в будку неожиданно, Степан тоже вскидывался. В глазах его сверкала злоба. И он строго отчитывал непрошеного гостя, говоря, что, заходя в официальное место, надо прежде постучать в дверь.

Тогда-то Степан и упустил воришку из Волоконовки. Воришка был еще мальчишка, но уже дошлый. И в Волоконовке пакостил в магазинах, на базаре года три. Но его никак не могли поймать на месте преступления. А тогда его застукали на краже в магазине. Ему удалось вырваться. Проходил товарняк, он вскочил на подножку и укатил. В нашем городе спрыгнул перед станцией, бросился к будке, где в прошлые годы отсиживался.

Он влетел в будку, Степан взвился от неожиданности, затопал ногами.

— Как ты смеешь, мерзавец, врываться сюда? — закричал он.

— Не буду больше, дяденька! — выкрикнул с перепугу беглец и метнулся вон из будки.

Покуда Степан очнулся, воришки уж и след простыл. Минут через десять в будку позвонил дежурный из отделения. Предупредил о беглеце, сообщил его внешние данные. Степан только губу прикусил, обругал сам себя. И побежал к станции. Но что толку? Степан решил никому не говорить о случившемся. Но получилось так, что он сам себя и выдал. Когда он прибежал к станции, на перроне стоял дежурный по вокзалу. Степан спросил у него, не видел ли он мальчишку, остриженного под машинку, босого и с портфелем. А тут как раз подъехал на машине сам Пушков. Он слушал, слушал Степана, а потом и говорит:

— Послушайте, Мильковский, а с чего вы взяли, что этот мальчишка босой и с портфелем в руке? Разве дежурный вам сообщил такие приметы?

— А я не помню, — сказал Степан.

— Да послушайте, Мильковский, когда же вы видели этого подростка?

— Как когда?

— Ну да — когда? То, что он босой и с портфелем, дежурный не мог сообщить. У него не было таких данных.

«Господи, — подумал Степан, — да что ж это такое?» Лицо его стало красным. Он в упор смотрел на начальника.

— Ну отвечайте, Мильковский, — говорил Пушков, а дежурный по вокзалу и шофер Пушкова с удивлением смотрели на красную и растерянную физиономию Степана.

— Значит, так, — заговорил он и топнул зачем-то ногой. — Значит, так было: я пришел на пост и только присел, гляжу — через оконце — бежит этот самый с портфелем со стороны железной дороги.

— Куда бежит? — спросил Пушков.

— Должно, в степь хотел… Не знаю…

— В степь?

— Не знаю.

— Ну а ты?

— Я выбежал и кричу: «Стой, куда ты?» Он к вокзалу и дунул, босиком и с черным портфелем в правой руке.

— Так… Когда же это случилось? — спросил Пушков.

— Да я и говорю — вот только что.

— До звонка дежурного или после?

— До, — произнес Степан. И тут же поправился: — Нет, после.

— Когда же после? — нервничал начальник милиции.

— Не знаю, — качнул головой Степан и опять топнул зачем-то ногой, — что-то перепуталось у меня в башке. Может, то другой пробегал мимо будки и я увидел его до звонка?.. И я же, знаете, не по прямой бежал, а вдоль путей… Еще и за складами за ним бегал.

— За складами?

— Да.

— Черт знает что, — выругался Александр Иванович. — Напишите, Мильковский, рапорт: постарайтесь вспомнить все. Поехали, Василий, — сказал он шоферу.

«Черт, дьявол, — колотил себя по лбу Степан, шагая к будке, — а, будь ты все проклято! Раз соврешь пустяк — и попался. Как это люди врут и врут и завраться не могут?»

32

В будке он запер дверь задвижкой и уселся сочинять рапорт. Бился он долго. Извел весь блокнот. И только перед самым появлением сменщика Курдюмова осенила Степана гениальная по простоте мысль, которую он пытался уже высказать Пушкову: ну да, после сообщения дежурного он некоторое время обследовал местность на складской площадке. Потом увидел босого подростка с портфелем в руке. Подросток был острижен под машинку. На нем была серая рубашка и темные брюки. Степан окликнул его, подросток побежал к железнодорожным складам.

Рапорт Степан отдал дежурному. И по этому поводу Пушков больше не беседовал с ним. И о случившемся Степан вскоре забыл.

Стоило только уткнуться в книгу, все горести, печали моментально улетучивались. Или казались такими ничтожными по сравнению с тем, о чем он читал, что не стоило и задумываться над ними. Когда Степан читал очередную книгу, все в ней было ясно и понятно. Но на другой день забывал, о чем читал. События, сюжетные повороты, наблюдения и переживания героев улетучивались из головы. Приходилось вновь перечитывать. А где-то на двухсотой книге ему стало казаться, что все они одинаковы. Но это же неверно! Он купил толстые тетради, вел конспекты. Порой он чувствовал, что голова его начинает распухать. Он гляделся в зеркало. Но видел там привычную свою физиономию, исхудавшую. Только собственные глаза казались немножко чужими: смотрели они напряженно и с беспокойством.

К самому себе Степан относился подозрительно. Он помнил разговоры с Евгением Мильковым. Ждал, когда у него начнут стучать в голове молоточки, появляться огненные вспышки. Но ни молоточки пока не стучали, ни вспышек не было.

На голубей своих он уж давно не обращал внимания. Кормил чем зря: и житом, и пшеницей, и кукурузой. Даже хлебом стал кормить. А воду не менял у голубей дня по три, четыре. Породистые и воспитанные птицы ожирели. На улицу стали слетать, бродили по дороге. Прежде соседские кошки сад Степана обходили стороной. А тут на ветках старой груши стал появляться огромный рыжий кот с зелеными глазами. Будто разведчик от компании городских котов, он появлялся на груше по утрам и перед вечером. Часами сидел неподвижно, наблюдал. На день исчезнет, вечером — опять на груше. Сидит и наблюдает. Колька и Мишка заметили его, сообщили отцу. Степан выслушал их с суровым видом и отсутствующим взглядом и сказал: