Владимир Ляленков – Крещенские морозы [сборник 1980, худож. M. Е. Новиков] (страница 27)

Алена вошла, захлопнула за собой дверь. Не раздевшись села в комнате на стул. Настя стояла в прихожей и не знала, что ей делать и как ей быть. Ей хотелось схватить шубку и бежать вон из собственной квартиры.

— Ну что ж, хозяйка, — услышала она голос гостьи незваной, — подавай чай. Или ты не рада мне?

Голос принадлежал не заместителю главного бухгалтера завода постного масла, а Алене Мильковской, урожденной Черных, с Чумаковской улицы. Замужней женщине. И вот это Настя отлично понимала. Она захотела вступить в борьбу, но не могла. Вот так бы распахнула дверь, вытолкала бы с криком вон, а ноги сделались ватными и не слушались. Сил хватило только схватить халат, натянуть его, чтоб прикрыть короткую юбочку.

Молчание длилось вечность. Все могло случиться в тот вечер в уютной квартирке на Элеваторной улице. Могли бить посуду и ломать мебель. Летели бы на землю оконные осколки. Могли бы разноситься по улице визги и вопли. Но ничего подобного не случилось. Вечность миновала, Алена поднялась, медленно прошла к двери. Открыла ее, дверь тихо захлопнулась за ней. Дома Алена ничего не сказала ни мужу, ни свекрови. Она покормила ребят. И даже у Степана спросила:

— А ты ужинать будешь?

— Не желаю, — ответил Степан.

И Алена легла спать. Степан же стал одеваться.

— Ты куда? — спросила Пелагея.

— К Женьке Милькову. Книгу надо отдать.

— Опять за полночь явишься?

— Не знаю.

Но вернулся домой он минут через тридцать. Взгляд его воровски скользнул по лицу матери. Лицо ее ничего особенного не выражало. Степан быстренько разделся до трусов и майки. Выпил молока. Походил в горнице вокруг стола, потом отмахнулся от кого-то рукой и улегся на ночь.

Он сходил к Насте, но она не приняла его. Когда он пришел, Настя, глотая слезы, собирала чемоданы. Две подруги помогали ей. Она открыла дверь Степану, но, увидев его, тут же захлопнула дверь перед его носом.

— Настя, Настя! — повторял Степан.

Настя долго крепилась, прислонясь спиной к двери. Вдруг начала лягать ее ногами и кричала:

— Уходи прочь! Уходи к ребятам своим, бес! Немедля уходи, не то соседей созову!

Степан был совершенно обескуражен таким приемом. О том, что Алена посетила ее, Настя и не обмолвилась. Но какое-то подозрение мелькнуло в голове Степана. Он бегом отправился домой, осыпая проклятиями весь женский род. Засыпая, он мечтал завтра же объясниться с Настей прямо в гастрономе, где та работала. Но ни завтра, ни послезавтра он не повидал ее: она уехала обратно в Гадячинск…

33

Весной Валентина зачастила по вечерам к Мильковским. Она вновь забеременела. Взяла опять академический отпуск и весеннюю сессию не сдавала. Само здание техникума стало вызывать в ней отвращение, а всех преподавателей обходила на улице стороной. Александр Иванович уяснил, что учеба жене не дается по какой-то причине. Тактично помалкивал об этом. И когда она однажды сказала:

— Да, конечно, теперь мне трудно учиться. Но если б ты не сорвал меня, я б уже давно с подругами институт заканчивала, — Александр Иванович ничего не возразил, поцеловал ее и проговорил:

— У нас с тобой, голубушка, все еще впереди. А пока что тебе знать надо одно: не волноваться, теперь ты должна родить мальчишку и он должен быть здоровым и крепким.

Дочку Олю она стала реже отправлять к своим родителям. А мать ее чаще навещала Валентину.

Прежде, когда к мужу приходили товарищи по работе, Валентина, занятая собой, при гостях постоянно пыталась острить. Все ей хотелось сказать что-то умное, веселое. Ей хотелось казаться необыкновенной. Мало быть красивой, надо быть еще и необыкновенной. Прежде на дочь она мало обращала внимания. А теперь, причесывая однажды утром Олю, вдруг такую жалость испытала к своему родному маленькому человечку, что схватила ее, начала целовать. Слезы текли по ее щекам. И при этом Валентине сделалось так мучительно сладко и страшно чего-то, что она разрыдалась. Девочка испугалась и тоже заплакала. Валентина спохватилась, стала ее успокаивать. Но девочка никак не могла успокоиться. Тогда Валентина прочитала ей сказку. Потом они нарядились и отправились гулять. И покуда гуляли в горсаду и у реки, Валентина думала о дочке, о будущем сыне. И ей хотелось, чтоб они выросли здоровыми, умными и необыкновенными.

Работой мужа Валентина прежде не интересовалась. Она знала, что он начальник и врач, что его уважают и что он будет со временем еще более важным начальником. И уважать его будут еще больше. Конечно, она и прежде сотни раз повторяла сестре, что работа у Александра Ивановича трудная. Но говорила она о работе мужа как о чем-то отвлеченном, далеком от нее. Раньше ее занимало, кто именно к мужу зашел, с каким начальником Александр Иванович встречался. Теперь она старалась вникнуть в смысл бесед его с гостями. И однажды почувствовала, что у мужа столько нерешенных дел, что ей стало даже жалко его. И едва за гостями закрылась дверь, Валентина подошла к мужу, обняла его.

— Все будет хорошо, все хорошо будет, — шептала она. Слезы потекли сами собой по ее щекам, но она справилась с собой, поцеловала его и убежала в другую комнату.

34

Однажды вечером к зоотехнику Крыльцову в дом пришли двое. Жена и дети Сергея Ивановича еще жили на даче в совхозе. Крыльцов забеспокоился, увидев на пороге незнакомцев. Левая щека у него задрожала, левый глаз прищурился. Но он пригласил незнакомцев в дом, предложил сесть. Один из них подал ему конверт и сказал:

— Прочтите сейчас.

— Что это? — спросил Сергей Иванович.

— Прочтите.

Он быстро разорвал конверт, извлек из него свернутый лист бумаги и стал читать. Письмо было от Петра Ильича Круглова.

«Уважаемый Сергей Иванович, — читал Крыльцов. Строчки расплывались, и он то отводил письмо от глаз, то приближал к ним, — я за недосугом не смог сам приехать на сей раз к Вам и побеседовать с Вами. Письмо передадут Вам, и Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, а сделайте так, как я Вам посоветую. Сразу скажу Вам, что я считаю Вас честным и порядочным человеком и гражданином, а потому читайте и не волнуйтесь. Будем считать, что нам с Вами обоим повезло. Мне повезло в том, что я совершенно случайно поселился рядом и познакомился с Вами, а Вам — в том, что именно я занялся этим делом о пропавших драгоценностях. Скажу откровенно, мне и в голову не пришло бы заниматься Вами, но Вы, из-за горячности и нервности своей, сами проговорились и подсказали тем самым, что знаете, где выкраденные из тайника драгоценности.

Однажды Вы, ругая своих односельчан, вдруг сказали, какие именно драгоценности были найдены в речке под мостом. Но об этом знали только два наших сотрудника. Даже начальник милиции Пушков не знал, сколько и каких именно вещей найдено. На этом я Вас и засек. Извините, но нам надо было знать, с кем Вы связаны. Окажись Вы на моем месте, а я на Вашем, что бы Вы подумали обо мне, догадавшись, что я знаю, где драгоценности? Двадцать шестого июля прошлого года Ваша соседка Васильевна сообщила Вам, что листья на одном из кустов смородины возле Вашего сарая начали вянуть. Мы сидели за столиком. Вы тут же вскочили и ушли к себе. И после этого Вы начали совершать глупости, по которым я могу судить теперь, что Ваши нервность, раздражительность взвинчены были Вашей тайной. Вы не знали, что Вам делать с драгоценностями. Вы уже жалели, что погорячились и заварили всю эту кашу. Вы уже хотели избавиться от драгоценностей, но как Вам было это сделать? Теперь я понимаю, что просто выбросить их, где-то закопать Вы не могли, ибо понимали, что их в конце концов мог найти кто-то другой. И принести и отдать в милицию Вы тоже боялись, не захотели, не могли — есть такой пунктик у человека, совершившего некий проступок. Вы бы вернули сами эти драгоценности, если б знали, что Ваша семья на другой день уедет куда-нибудь. Так вот. На следующий день после сообщения Васильевны, что куст смородины завял, Вы привезли днем из совхоза куст лесной смородины. Я был во дворе, возился с удочками, но на меня Вы не обратили никакого внимания. Да, я в тонкостях садовых дел не разбираюсь. Но уж то, что летом, когда жара стоит, только болван будет пересаживать дерево или куст смородины, это я, Сергей Иванович, знаю.

И вот Вы в мешке (чтоб никто из местных не увидел!) привезли куст. Меня спросили: дома ли Васильевна? Меня, бухгалтера столичного, Вы в счет не принимали. Вы понаблюдали, не видят ли Вас старики Камышины. Они б уж подивились, что вы делаете! Потом Вы прямо руками вырвали завядший куст, посадили небрежно привезенный. И я понял: драгоценности там, под этим кустом, а Вы сами пребываете постоянно в таком нервном напряжении, что потом уж на Вашу ругань я совершенно не обращал внимания.

Мы навели о Вас справки. Мне мерещилось, что я где-то прежде Вас встречал. За свою жизнь мне пришлось иметь дело с разными людьми. Я видел, что характер у Вас, как говорится, железный; Вы упорный и твердый человек.

Потом наши люди под видом пожарников обследовали чердак дома гражданки Скворцовой (Бульдихи, как у вас ее зовут). Дом этот когда-то принадлежал Плотниковым. Среди разного хлама нашли там старую офицерскую фуражку. Вы приехали в этот город из Таганрога, несколько лет работали техником-строителем в горсовете. Было установлено, когда Бульдиха покупала дом, Вы были приглашены для обследования „физического состояния“ дома, как говорится в составленном акте. Вы ходили тогда еще в военной форме. Вы могли потерять там свою фуражку. Мы подбросили фуражку к Вам в сарай. Вы заметили ее, грязную, измятую (извините, мял и пачкал ее я сам лично), вычистили и повесили на гвоздь в своей комнате.