Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 57)

вас-то, обладателей костяных позвоночников, они давно

уже не боятся

и тогда я намертво прилипаю к Земле, и не могу быстро идти по шарику

и когда шарик крутится, я опускаюсь вниз головой

что вызывает у меня приступы жестокой боязни высоты

я прижимаюсь к балкону и кричу: не хочу видеть, как мир

вылетает из окна

я плачу, стоя на парашютной вышке, рыдаю, поднявшись на табурет

у меня кружится голова от восхождения на бордюр

а стальной стержень в моей спине

после этого еще тверже стал

мало ему, что стальной, так еще и

заледенел, сволочь

вынь из меня эту страсть,

вытащи из меня железный стержень

своими губами

отсоси это жало,

тебе что, жалко

нет, так

бери

давай

да не давай в смысле

дай, а давай в смысле

давай начинай

в смысле

бери

так-так

вот

о!

Приложение третье

Хора — молдавский национальный танец, который исполняется в кругу, в который может зайти любой желающий. «Хора на выбывание» - роман малоизвестного ныне автора конца 20-начала 21 века, В. В. Лорченкова, описывающий государственный переворот в Молдавии. Согласно роману, «Хора на выбывание» танец, в ходе которого перед танцующими стоит задача танцевать как можно дольше, выбывшие считаются проигравшими. Нет никаких свидетельств того, что существовала подобная разновидность хоры.

(Профессор Университета «Человеческих наук». Факультета «Танца», Раараратмш8ы-ДЖИ, Сатурн)

Глава тринадцатая

Тот, кто других ради смерть принял

Смерть смертью своею попрал

Домик в Бессарабке — Семейные удовольствия — Древняя легенда об украинце — Снова Борода и Лорченкаев — Назад в будущее — Вперед в прошлое - Любовь

● Кёсоном, мадам... (благодарю, мадам — венгерский)

Неловкий мадьяр из охраны принял чашку в огрубевшие от оружия руки. Неловко поклонившись под косыми взглядами товарищей, поблагодарил преподнесшую чаю бывшую императрицу, гражданку Свободной Российской Федерации-В4, Анастасию Лукину-Сугонаеву. Вышел, пятясь, за дверь, понес чашку, словно реликвию — торжественно, в обеих руках, - в угол двора. Где и уселся в полуразрушенной беседке. Стены той оказались разрисованы похабными надписями и Иван все собирался их замазать, но начальник охраны, двойной гражданин Латышско-Жмеринской республики, товарищ Крексер-Пексер-Фексир Уничтайложус, запретил. Поэтому Иван да Настя воспретили детям сидеть в беседке. В остальном же пребывание семьи бывшего царя, Ивана Ивановича Лукина, в этом бессарабском местечке — некогда «русском городе Кишиневе» - получалось вполне сносным. Впрочем, они здесь, после Январского переворота, в ходе которого Иван Иванович, преданный ближайшим окружением, среди которого была и Алев... нет, забыть, вырвать с корнем это имя!.. вынужден был написать отречение. Ну как, вынужден, усмехнулся Иван, вспомнив тот роковой день в ставке в Мюнхене, куда он прибыл перед окончательным наступлением на Париж.

Ситуация на фронте складывалась самая благоприятная: русские части вошли в Монпелье, воссоединившись с силами Тулузской Народной Республики. А к Кале и Сент-Мало шла на всех парах эскадра с побережья дружественной нам Норвегии, руководил которой русский офицер, Владимир Алексеевич Гумильков. Дни Парижа, писали в парижской прессе, сочтены, и все это знали. Знал это и Иван Иванович, как знал он и то, что не повторит ошибок своего легендарного предшественника, полумифического императора Российской империи — о которой, впрочем, мы слишком мало знаем, чтобы с достоверностью утверждать тот или иной факт её истории — Александра Милостивого. Тот, по слухам, ставшим со временем историческою легендой, тоже брал Париж, который пощадил, воспретив своим солдатам брать даже круассан без спросу. Это его и погубило! Иван Иванович, проведший двадцать лет своего царствования не токмо в походах, и инспекционных поездках на заводы и в армию, знал, что Россия спасется, только если зловредный город Париж будет срыт с лица земли. А на месте его появится котлован, заполненный водами Сены-реки, которую реку, впрочем, следует переименовать в какого-нибудь Сеньку. Собственно, так все Иван Иванович и изложил генералам, одетым в новую, с иголочки, форму — к наступлению готовились даже интенданты, запасшие одежды для армии на пятьдесят лет — когда вдруг почувствовал в их молчании не восторг, а что-то нехорошее, зловещее. Тогда-то и ворвались в зал заговорщики с готовым отречением и угрозами казнить лютой смертью Анастасию с детьми... Этого Иван не боялся, но понимал, что, не отрекись он, это ничего не изменит, а семью убьют все равно, как и его. Просто убьют сразу же, и, значит, не будет возможности хоть что-то, хоть как-то исправить. Не для себя, понимал Иван, словно предчувствуя дальнейшие события, а для них, для них же, русских дураков, с хохотком начавших делить посты и портфели прямо в его, полусвергнутого еще, царя, присутствии.

- Дураки, дураки! - кричал Иван, вырываясь, когда его уводили из зала заседаний.

- Вы не меня, вы себя свергаете, - кричал он.

Дождитесь хотя бы конца наступления, я вас сам на царство посажу, - кричал он.

- Лично помажу, - умолял Иван.

Но мольбы были тщетны. Перед тем, как его вышвырнули из зала в коридор, откуда уже повела парочка молчаливых матросов в, почему-то, марсельских тельняшках и с красивым провансальским загаром, Иван Иванович успел увидеть веселое и ликующее лицо одного из генералов, перебежчика, Жака Строссовича Люпена...

Не успел, понял Иван, и затих сразу, словно уже убитый.

На ход дальнейших событий Иван Иванович повлиять не смог.

Его сразу отделила от жизни словно бы густая стена воды, которой регулярно подливала его революционная многонациональная охрана.

Волнения на фронте. Непонятные отступления в Богемии и Австрии. Сдача фортов в Дании и совершенно непонятная измена в Шотландии — как заботливо Иван Иванович готовил клещи для того, чтобы вырвать из тела Европы французского паразита! - репрессии в Москве и Санкт-Петербурге, бунты, волнения, кровавые расправы с офицерами и чиновничеством... Иван Иванович наблюдал, как зритель, происходящее с Россией из окошка то одного, то другого дома, в который его пересылали каждые пару месяцев по решению революционных комитетов, сменявших один другой. Комитеты уничтожали друг друга, и, говорят, где-то в Сибири даже появился новый пророк, будто бы молдаванин, Серафим Ботезату, утверждавший, что Бог велел ему написать Новый Завет. Начиналось священное писание так:

● Мойше расстрелял Абрама, Иегуда пристрелил Мойше, Аарон прикончил Мойше, Исаак подписал документы на расстрел Аарончика...

Впрочем, весьма самообразовавшийся за годы царствования Иван Иванович лишь пожал плечами, получив известия о пророке — все, что связано с литературой и духовной жизнью, бывшему царю не запрещали, - поскольку явно уловил тут нотки народной эсхатологии.

● Ты пойми, голубушка, - горячо объяснял он Анастасии, с которой вновь сблизился в изгнании.

● Серафим есть не что иное как имя ангела, посланного Богом, ну, тот самый шестикрылый Серафим, - говорил он супруге, глядящей на него влюбленно.

● Ботезату же в переводе с румынского наречия есть не что иное, как «Креститель», от глагола «ботез», то есть, «крестить», - объяснял Иван Иванович.

● Иными словами, - объяснял он иными словами, - народ выдумал некоего Ангела Крестителя, зашифровав его имя, и ждет спасения в годы войн и бедствий...

Сюда, в Кишинев, их перевели после полутора лет мытарств по центральной России и Малороссии, которая вновь, мало-помалу, становилась независимой. Пока еще только образовали Союз Дружественных Государств, обещая, что останется единая валюта, но Иван Иванович понимал, что это ненадолго...

Так что, в каком-то смысле, семья бывшего царя, а ныне гражданина Ивана Ивановича Лукина, прибыв в бывший город Кишинев — полуразрушенное мрачное поселение, полное бродячих собак, - находилась сейчас в анклаве. На которой, впрочем, уже посматривали получившие независимость от Москвы румыны... Идиоты! Никого уже из тех, кто свергал его, Ивана, в живых не осталось. В мясорубку попали все. Даже и Алевтина, которой пришлось бежать из России, переодевшись в мужскую одежду — она пыталась спастись, выйдя с гей-миссией, но была опознана и спущена под лед в Кронштадте — и её несчастного мальчишку, погибшего от тифа где-то в Педерастограде (Санкт-Петербург сразу же переименовали в честь европейской гордости). Дураки...

Иван Иванович покачал головой, вздохнул, и поглядел во двор. Почти никто из охраны не говорил по-русски. Мадьяр пил чай, латыши — водку... Смеркалось. Электричества в Кишиневе не было, так что Иван Иванович зажег лампу и стал читать рассказ из книжки, которую принес ему добродушный охранник из молдаван. Книгу он, по его словам, обнаружил на месте бывшей библиотеки, разгромленной революционными массами (откуда в полузаброшенном Кишиневе массы? недоумевал Иван). Книга состояла из сборника исторических рассказов, написанных в назидание юношеству на основе малороссийских легенд неким Задравносовым.

Иван Иванович раскрыл книгу, и, уперев подбородок в ладошку, принялся читать...

ХХХ

Вечер накануне подписания Ассоциации ЕС и Украины

Быль, рассказанная фем-активистом, куратором оупен—арт-пространства городского смысла, киевлянином в третьем поколении, Кисей Флак (по паспорту Тарасом Пердущенко)