Владимир Лидин – Люди и встречи (страница 23)

Василий Иванович отдал всю свою жизнь тому, чтобы собрать это меняющееся во времени народное слово. В деле собирательства и исследования он не знал устали. Племянник поэта Некрасова, Константин Федорович Некрасов, ярославский просвещенный издатель, у которого Симаков когда-то служил, говорил мне о нем: «Он оказал издательству огромную помощь советами, что́ издать в предпринятой народной лубочной серии... знания его в этой области были огромны». Известный исследователь-фольклорист Ю. М. Соколов чтил Симакова особенно потому, что «он вот уже три десятка лет следит за жизнью народной песни не по одним книгам, а главным образом непосредственно, в бытовой обстановке».

В. И. СИМАКОВ

Жизнь Симакова была трудной. Жил он по-крестьянски, жена его работала в колхозе, до районного центра Кашина трудно было добраться и в весеннюю распутицу, и осенью, в бездорожье, и зимой, в тяжелые снегопады. «Зимы здесь еще нет, снегу совсем мало, так что настоящей дороги нет ни на санях, ни на колесах», — пишет он в одном из писем. «Сегодня вот подморозило, а тут была такая грязь, что не проехать и не пройти, я такой грязи не помню, и мне со старыми ослабшими силами до железной дороги не добраться, хотя всего только семь километров пути», — пишет он в другом письме.

Но, совершая трудовой свой подвиг, Василий Иванович долгие осенние и зимние месяцы просиживал над своими книгами и рукописями, и лишь когда наступало тепло, появлялся в Москве. Тогда вместе с ним появлялось и то, что было им обдумано, выношено или даже уже сделано. Думая о его трудовой жизни, я всегда вспоминал полноводную реку. Когда у человека есть вера в свое дело, никогда не обмелеет эта река, а вера в свое дело давала Симакову силы в семьдесят три года протащить на себе тяжелые пачки со своими работами.

— Ваши труды, Василий Иванович, никогда не пропадут, — сказал я ему как-то, — а масштабы их вы себе даже и не представляете.

Он, как обычно, отмахнулся, считая преувеличением все, что может быть сказано о его деятельности.

— Не знаю, не знаю... может быть, кому-нибудь и пригодятся, — ответил он, готовый уступить признание будущему исследователю.

Уже больной, приезжая в Москву, он не внимал никаким уговорам остаться, отдохнуть, подлечиться.

— Нет, знаете ли, поеду... надо работать, дома, за работой, я отдохну.

Он даже плохую деятельность сердца был готов объяснить тем, что давно не работал, не сидел при керосиновой лампочке за своим столом, не делал выписок, не вдыхал любезный ему запах старых книг.

— Хорошая книга никогда не может пахнуть плесенью, — сказал он мне однажды. — Умная мысль побеждает всякую плесень, ее и не чувствуешь.

Много лет дружа с Василием Ивановичем и неоднократно приглашаемый им посетить его, я удосужился сделать это, когда хозяина уже не было дома. Он лежал, тяжело больной, в больнице в Кашине, и мне без него привелось познакомиться с творческой его мастерской.

Дом его стоял в самом конце деревенской улицы, уходившей в поле. Это был дом с глухой нижней частью и окнами на втором этаже, как это свойственно постройкам в северных районах Калининской или Ярославской области. В доме были обычные предметы крестьянского обихода, начиная от серпа на стене до пряслица, но к главной комнате примыкала комнатушка-чуланчик, это и был рабочий кабинет Василия Ивановича. От пола до потолка стояли книги — обширнейшее собрание русской поэзии, книги по фольклору и истории русского народного быта, книги по медицине (в первую мировую войну Симаков окончил фельдшерские курсы и до последних дней помогал медицинскими советами односельчанам). Папки с сотнями газетных вырезок, примечаний, начатыми рукописями — свод не только ста тысяч собранных Симаковым частушек, но как бы и свод всей его семидесятипятилетней — всегда в труде — жизни.

Но самой примечательной была летняя рабочая комната Симакова в маленьком садике через улицу. В садике этом с нехитрыми кустами вырождающейся малины, с яблонями, большинство из которых было дичками (прививать яблони — значит обрезать сучья, а Василий Иванович относился к деревьям так же бережно, как и к человеку, и не хотел прикасаться к ним садовым ножом или пилой), — в садике стоял обитый кровельным железом сарайчик. Он был обит железом потому, что заключал в себе бесценные сокровища книжного собрания Симакова. До самого верха рядами книг и книгами в стопках был заполнен этот сарайчик, и в каждую книжку бережно был вложен листок картотеки, которую Симаков так и не довел до конца.

И тут только я понял, по какому признаку собирал Симаков давно исчезнувшие лубочные издания или книжные курьезы. В каждой книжке, будь то «Солдат Яшка», «Наше купечество и торговля» или сочинения Мясницкого, были рассыпаны перлы словесного творчества, шутки, присловицы, поговорки, бытовые словечки, и только это с трудолюбивостью пчелы и выискивал Симаков, десятилетьями подбирая свое собрание, не жалея на книги скудных средств и радуясь каждой находке. Мысленно я мог уподобить только улью этот обитый железом сарайчик в скромной маленькой деревне Челагино, которая не помечена ни на одной географической карте. Тут же на столике стояла портативная пишущая машинка и лежала стопочка нарезанной бумаги для очередных записей.

Довести до конца свою работу о русском лубке, о писателях и издателях лубка, Симакову не удалось, как не удалось довести до конца и свою книгу «Москва, которая ушла». В кашинской больнице в последний раз пожал я трудовую руку этого истинного выходца из самых народных низов, писателя-самоучки, которого вели через всю жизнь вера в родной народ и любовь к нему. Во имя этой любви Симаков отказался от многих радостей и удобств жизни, и самой большой его скорбью на закате дней было то, что он не успеет довести свой труд до конца. Ему нужно было, по его расчетам, еще два года.

Я уверен, что трудовой подвиг Симакова еще получит свою оценку, и сколько бы Василий Иванович ни отмахивался при жизни от признания, признание это придет, и добрым словом помянет не один исследователь имя кашинского крестьянина, русского писателя Василия Ивановича Симакова.

С. ПОЛЯКОВ

Сергей Александрович Поляков принадлежал к числу тех не слишком часто встречающихся людей, которые, осуществив то или иное большое культурное дело, не признают за собой на этот счет никаких преимуществ. С именем Полякова связана деятельность издательства «Скорпион», сыгравшего немалую роль в деле ознакомления русского читателя с западной литературой, и Поляков был при этом не только пропагандистом-издателем, но и пропагандистом-переводчиком.

Я подружился с Поляковым, когда уже давно была позади его издательская деятельность. Некогда огромная квартира на Страстном бульваре, через которую прошли великие переселения первых лет революции, была в ту пору запущена и являла собой как бы вид пожарища. От издательства «Скорпион», от капризной и полемической эпохи «Весов», от некогда обширного собрания картин художников «Мир искусства» или «Голубая роза» — от всего этого остались только следы, подобные плющу и обломкам. То в грязноватом сумраке запущенных комнат цветисто вспыхнет криво висящий ранний натюрморт Кончаловского; то в прихожей среди хлама (растеряв семью, Поляков в эти годы остался бобылем) вдруг затеплится нежнейшими пастельными тонами Якулов; то в комнате, где ютится сейчас Поляков, срели ущелий книжных полок, перегораживающих комнату до потолка, блеснет золотом батенинская или поповская чашка; то среди перевязанных бечевкой комплектов «Весов» или скорпионовских изданий скромно затеряется первое издание «Графа Нулина», которое великодушный хозяин тут же поднесет посетителю; то среди груды пожелтевших эстампов возникнет из небытия эскиз к «Микуле Селяниновичу» Врубеля или рисунок Феофилактова. Собрание всевозможных предметов, начиная от мятого самовара до книг по астрономии и высшей математике, все густейше покрытое пылью, только тем разнится от плюшкинского, что хозяин ничем не дорожит и даже сам старается подсунуть гостю какой-нибудь сувенир: это может быть и чашка с отломанной ручкой, может быть и подлинник Врубеля.

В пальтишке с поднятым бархатным воротничком, в тюбетейке на стынущем черепе, зарывшийся в книги, словари, математические таблицы, логарифмы, сутулый, почти с горбиком, Поляков являет собой множественный облик: он и переводчик, один из первых с поразительным искусством переведший на русский язык великих скандинавов; он и математик, и звездочет, и полиглот, обширного знания языков которого хватило бы на добрую дюжину образованных людей.

Я спросил его как-то, сколько он знает языков. Поляков ощерился, пегие его усики поползли вверх: он улыбался как-то по-кошачьи.

— Хмы, хмы... не знаю, мой друг, не считал.

Он действительно не считал, сколько языков он знает. Но когда я взялся за карандаш, мы подсчитали свыше двадцати пяти языков, которые знал Поляков; к европейским языкам следовало добавить и китайские иероглифы, в которых он весьма свободно разбирался. Он изучал языки, кажется, до последней минуты своей жизни, полагая, что человеческим познаниям никогда не может быть положен предел: так, под самый конец своей жизни он неожиданно изучил якутский язык и перевел с него какую-то обширную поэму.