Владимир Левшин – Путешествие по Карликании и Аль-Джебре (страница 21)
— Нет, — ответил Сева, — мы в школе учимся, у нас есть учитель.
— Ах, в школе? — удивился Ломоносов. — И всё-таки трудно? Ага, понимаю. Учиться охота, только времени нехватка. Я ведь тоже отцу помощником был, тяжёлый невод в море забрасывал да улов вытягивал. Ох, зело трудно было учиться. Да и денег на учение не было. Я понимаю вас, пытливый отрок.
— Вы ошибаетесь, Михайло Васильевич, — робко сказал Сева. — Мне не приходится невод забрасывать, я вообще ничего дома не делаю, даже за хлебом не хожу. Да и обучение у нас теперь бесплатное.
Ломоносов задумался.
— Сие мне непонятно, — сказал он. — И работать не работаете, и учитесь бесплатно, и всё ещё говорите, что трудно науку постигать. Чудно́! Ведь мне приходилось самому по книжке и грамоте и арифметике учиться, да и то, когда на это свободное время оставалось. «Арифметика» Магницкого — прекрасная книжка! Девятнадцати лет в Москву отправился. Пешим, в лаптях, с мешком за спиной! Вот как в наше время крестьянину учение-то доставалось.
— И всё-таки в ваше время, — вмешалась Таня, — учиться легче было. Ведь вы только одной арифметикой и занимались!
— Это кто же вам сказал?! — возмутился Ломоносов. — В моё время молодые учёные интересовались многими науками: и химией, и физикой, и астрономией… Пусть мой лучший друг подтвердит это! Позвольте вам представить петербургского академика Леонарда Эйлера. — Ломоносов подвёл к нам старика, стоявшего несколько в стороне.
Эйлер улыбнулся, глядя куда-то мимо нас неподвижными глазами. Тогда мы поняли, что он слепой.
— Да, — сказал Эйлер, — академик Ломоносов прав. Мы многим интересовались. Я, например, ещё у себя на родине, в Швейцарии, изучал медицину, потом физику… И только когда переехал в Россию, твёрдо посвятил себя математике. Впрочем, я увлекался и астрономией, и даже расчётами колонн. В жизни так много интересного и неизведанного, что хочется всё узнать и всё раскрыть! А Михайло Васильевич ещё и стихи писал.
— «Открылась бездна звезд полна, звезда́м числа нет, бездне дна!» — прочитал наизусть Олег.
— Приятно, что вы это помните, — сказал Ломоносов. — Кто это сказал, что наука и искусство разные вещи? По-моему, чтобы быть хорошим математиком, надо быть в душе поэтом. Как вы думаете, Софья Васильевна? — обратился он к проходившей мимо молодой обаятельной женщине.
— Вы, как всегда, правы, Михайло Васильевич, — ответила она. — Всю жизнь меня тянуло и к математике и к литературе. Я писала научные трактаты, но это не мешало мне одновременно писать романы, драмы…
— Познакомьтесь, — обратился к нам Ломоносов. — Это Софья Васильевна Ковалевская, первая русская женщина-профессор математики! Расскажите, Софья Васильевна, с чего началось ваше увлечение математикой?
— Это очень смешно, — смутилась Ковалевская, — мне неловко рассказывать. Когда я была совсем маленькой, то почему-то — не помню почему — в моей детской комнате стены вместо обоев были оклеены листами из какой-то книжки. Это оказался учебник высшей математики. Перед моими глазами всегда находились цифры, незнакомые знаки, формулы… И я, видя их ежедневно, так ими увлеклась, что решила посвятить себя математике. Так что я, можно сказать, «обойный» математик!
— Да, друзья, — сказал Ломоносов, — сейчас Софья Васильевна шутит. А сколько мучений пришлось ей когда-то вынести! Никто не хотел признавать за женщиной право учиться, а тем более учить других! Женщинам в те времена это запрещалось.
— Однако, — добавила Софья Васильевна, — мужчинам тоже приходилось не сладко. Неправда ли, Николай Иванович? — обратилась она к худощавому человеку в форменном сюртуке.
Это был казанский математик Лобачевский.
— И не говорите! — махнул рукой Лобачевский. — Мне даже вспоминать не хочется все те нелепости, которые распространяли невежды по поводу моих сочинений. Меня считали сумасшедшим!
— Но теперь вы можете торжествовать, — сказал я. — Ваши труды пользуются всемирной славой.
Лобачевский только застенчиво улыбнулся.
К нам подошёл старик с большой седой бородой. Все стоявшие рядом с нами почтительно поклонились ему.
— Пафнутий Львович Чебышёв, уроженец Калужской губернии, — представился он.
— Пафнутий Львович, — шепнул я ребятам, — в шестнадцать лет был студентом университета, а в двадцать пять защитил диссертацию.
Чебышёв слегка поморщился. Он всё слышал и тотчас же переменил разговор.
— Как прекрасно сшито ваше платье! — обратился он к Тане. — Я бы так, наверное, не сумел.
— Вы?! — удивилась Таня. — Разве вы портной?
— Конечно, портной! — засмеялся Чебышёв. — Кройка одежды — моя основная профессия.
— Это не следует понимать буквально, — сказал человек, подошедший к нам вслед за Чебышёвым. — Разрешите представиться! Меня зовут Александр Михайлович Ляпунов. Пафнутия Львовича я знаю очень хорошо — ведь я его ученик. И учился я у него не портняжному делу, а математике.
— А кто сказал, что математик не может быть одновременно и портным?! — запальчиво воскликнул Чебышёв.
— Я вам открою секрет, — перебил его Ляпунов. — Профессор Чебышёв с помощью математики нашёл способ, как правильнее и лучше всего кроить одежду. Да, да, кройка с помощью математики! Это же прекрасно!
— А вы говорите, что я не портной, — сказал Чебышёв.
— Вы, конечно, портной, если не считать, что, кроме того, написали не один десяток сочинений по многим разделам математики!
— Успели вы в Карликании побывать на аллее Простых Чисел? — обратился к нам Ляпунов. — Успели? Превосходно! Так вот, имейте в виду, что мой дорогой учитель самый почётный гость на этой аллее. Пафнутий Львович много способствовал тому, чтобы облегчить поиски простых чисел. И весьма в этом преуспел!
— Ну, как вам не стыдно! — взмолился Чебышёв. — Вы же мой ученик! Выходит, я учил вас петь дифирамбы. Что подумают обо мне мои юные соотечественники? Если им это интересно, они сами прочтут мои сочинения.
— Дорогой Пафнутий Львович, — воскликнул Ляпунов, — узнаю вашу профессорскую рассеянность! Эти милые школьники не смогут прочитать ни одной строчки в вашем сочинении. Ведь они ещё не знают высшей математики.
— Ну и что ж? — ответил Пафнутий Львович. — Пусть узнают. Пусть поскорей заканчивают школу, поступают в университет, и тогда…
На это возразить было нечего. Мы распрощались и снова двинулись дальше. И, чем дальше мы шли, тем больше учёных встречалось нам.
Мы не успевали раскланиваться. Нас окружала плотная толпа.
Здесь были и врачи, и физики, и агрономы, и литераторы, и биологи, и химики — ведь теперь без математики не обходится ни одна наука!
Всё чаще и чаще стал раздаваться гул самолётов, стрекот кибернетических машин, разряды атомных реакторов…
И вдруг мы услышали музыкальную фразу — всего только несколько нот. Но их нельзя было не узнать. Наши позывные!
Мгновение — и в небо взвилась длинная сверкающая стрела, оставляя за собой огненный хвост.
И тут же заговорило радио:
— «В Советском Союзе запущен ещё один космический корабль…»
Мощное «ура» заглушило голос диктора. И мы не узнали, под каким номером значится очередной космический корабль.
На возвышении стояла группа людей. Конечно, это были создатели ракеты.
Мы протиснулись вперёд, чтобы увидеть их лица. Но это нам так и не удалось, потому что… потому что…
Мы по-прежнему сидели в школьном саду, за дощатым столом.
— Какую интересную сказку вы нам рассказали, — задумчиво произнёс Олег.
— Неужели ничего этого не было? — вздохнул Сева. — Ни Четвёрки с бантиком…
Ни балета на льду? — подхватила Таня.
— Ни Зеркальной улицы… — продолжал Олег.
— Может быть, не было, — сказал я. — А может быть, было… Посмотрите, вот листок! Мне передал его для вас один из тех, кого вы только что видели.
— Неужели? — заволновались ребята. Покажите!
Я положил на стол страничку, вырванную из обыкновенной тетради в клетку. И ребята прочитали слова великого русского математика Николая Ивановича Лобачевского:
«Кажется, нельзя сомневаться… в истине того, что всё в мире может быть представлено числами».
В. Лёвшин и Эм. Александрова
ЧЁРНАЯ МАСКА ИЗ АЛЬ-ДЖЕБРЫ
ПРОЛОГ
Снова в Карликании!
Трое путешественников шагают по прямым улицам Арабеллы. Их нетрудно узнать, хоть они повзрослели и вытянулись. Это наши давние знакомые — Таня, Сева и Олег. На этот раз их сопровождает маленький пушистый клубок. Клубок то убегает далеко вперёд, то возвращается, то снова надолго исчезает в каком-нибудь закоулке. И тогда слышатся беспокойные возгласы его хозяев:
— Пончик, Пончик, назад!
Пончик — самый весёлый, самый ласковый пёс на свете. Больше всего он любит лаять — не от злости, как иные собаки, а просто потому, что всё вокруг ему нравится.
Пончик очень любопытен: никогда не пройдёт мимо открытой двери, обязательно остановится и осторожно заглянет, но стоит кому-нибудь появиться — сейчас же отойдёт с самым безразличным видом.