Владимир Лещенко – След «Семи Звезд» (страница 46)
Оправдаются ли предчувствия? Увидит ли он ту, которая столь запала ему в душу?
Приходилось лишь гадать да готовиться к нечаянному визиту…
– Как полагаешь, – испросил он совета у Прохора, – что прилично будет надеть? И что бы такое подарить виновнице торжества? Неудобно ведь тащиться с пустыми руками-то!
Ворон, будто весь свой долгий век только и руководил молодыми людьми, собирающимися нанести визит в приличный дом, придирчиво оглядел хозяина.
– Хор-рош и так! – констатировал.
– Ты думаешь? – усомнился Барков.
С унынием порылся в своем нехитром гардеробе.
Мундир? Оно, конечно, вполне пристойно выглядит, да как-то… не больно празднично. Все-таки не протокольное мероприятие, а приватное. Эх, недурно бы…
В дверь осторожно поскреблись.
– Да? – обозвался на стук.
В номер вошел ливрейный лакей с большим свертком в руках. Иван изумленно уставился на нежданного посетителя. Какая нелегкая его принесла?
– Велено передать! – торжественно, с церемонным поклоном протянул слуга пакет поэту.
Тот было отшатнулся, но сверток каким-то чудом оказался у него в руках. Словно сам собой туда прыгнул.
– Кем велено? – насупился господин копиист недоверчиво, вертя так и сяк принесенное. – Что здесь?
Однако лакея уже и след простыл. И куда подевался?
Ваня понесся, сломя голову, за ним вдогонку, но тщетно. Ну, не сквозь землю же лакей провалился, в самом-то деле? Попробовал расспросить хозяина, но господин Селуянов только глупо хлопал глазами.
– Призаснул, батюшка! Как есть, призаснул. Сморила нелегкая!
Поняв, что ничегошеньки тут не добьется, Барков воротился к себе в комнату. Авось содержимое пакета чуток прояснит дело.
Развернув кокетливую золоченую бумагу, расписанную замысловатыми вензелями и геральдическими фигурами, молодой человек оторопел. Там лежал… полный комплект мужской одежды для парадного выхода. Камзол, жилетка, панталоны, чулки и даже новая треуголка. Все недорогое, но добротное и, сразу видно, скроено отменными мастерами (впрочем, ни одной метки, обнаружившей бы имя портного, найти не удалось).
Ко всему перечисленному прилагалась черного бархата маска в пол-лица. Значит, прием будет наподобие маскарада, рассудил Иван. Что ж, очень даже удобно для тех гостей (да и хозяев), кто не хочет быть узнанным. Эка досада, право. А он наивно полагал взять на заметку наиболее видных из прибывающих в дом поручика Р…на.
Хорошенько порывшись в вещах, поэт таки обнаружил малый признак дарителя. То был вдвое сложенный лист плотной серой бумаги (без водяных знаков и клейма производителя), на котором причудливым витиеватым почерком кто-то написал всего три слова: «Крестнику от крестного».
Непонятно. При чем здесь его, Иванов, крестный? Он уже лет семь или восемь как покоится на кладбище в Сестрорецке. А ежели бы и остался чудом жив, то вряд ли у него хватило денег на столь щедрый подарок. Сам едва сводил концы с концами.
Словеса сии вывела рука явно старческая, дрожащая. Вон, чернила разбрызгались так, что потом подчищать пришлось. И пахло от записки не так как от принесенного арапом приглашения – чем-то острым, неприятным. Однако признать, чем именно, господин копиист не смог: не силен был поэт в химии, не в пример профессору Ломоносову.
Облачась в обновки, Барков повертелся перед зеркалом. Как на него шито. Кто же это так хорошо знает стать приезжего, что даже мерку снимать не понадобилось?
– Хор-рош! – одобрил Прохор. – Хор-рош! И пр-ригожий! Но будь настор-роже!
– Без тебя знаю! – огрызнулся молодой человек, одергивая камзол.
Что-то ему мешало. Похлопал себя по груди, по бедрам. Рука наткнулась на нечто маленькое и твердое. Хм? И это еще не конец сюрпризам? Точно!
Извлек из кармана на свет божий плоскую коробочку. Раскрыл.
Мать честная! Красотища неописуемая! Жемчужная брошь в виде змейки, хватающей себя за хвост. Вместо глаза вделан махонький черный перл. Сколь же такое чудо в рублях потянет? Чай не меньше, чем вся его новая экипировка.
Но каков «крестный», а? Обо всем позаботился. Даже о подарке для именинницы.
Оно, вестимо, стыдно здоровому и сильному детине перебиваться подаяниями, полученными неизвестно от кого. Он ведь не куртизан какой. И не нищеброд. Сам еще заработать способен. Знать бы, от кого все сие пришло, может, и отослал бы подношения обратно. Зане поруха для чести.
– Дают – бер-ри, бьют – беги! – наставил на путь истинный ворон.
Что ж он, вслух говорил, что ли, подивился Иван. Или Прохор, как всегда, подслушал крик души своего непутевого хозяина?
Однако ж пора. Пора…
Дом поручика не производил впечатления большого и роскошного. Двухэтажный деревянный особняк с неизменными колоннами и столь же обязательной резьбой. Никаких видимых признаков перестройки.
Значит, новый хозяин, вселившись сюда, отнюдь не был одержим духом преобразований, что странно для бывшего жителя столицы. Как правило, тем, кто хоть немного пожил в больших городах, не очень уютно обретается в провинции. Вот и пытаются они пусть в малости, да подражать своей той, былой жизни. Впрочем, поверхностное впечатление часто обманчиво. Надобно и внутреннее убранство обозреть.
Что еще было непривычным, так это отсутствие гостевых экипажей у парадного крыльца. Ужель он один приглашен на прием? Или опоздал? Так нет же. Только-только прозвонили к вечерне.
На пороге Ивана встретил дюжий арап с булавой, одетый в ливрею и парик. Наверное, тот самый, что и приносил пригласительный билет к нему в гостиницу. Несколько дисгармонировала со всем его заправским видом машкерадная седая борода, прилепленная «косо криво, лишь бы живо». Но, присмотревшись, поэт разглядел, что никакая это не борода, а повязка, прикрывавшая всю правую щеку басурмана. Видно, зубы прихватило у бедолаги. Оно и не дивно по такой-то промозглой и холодной погоде.
Лакей как-то недобро посмотрел на гостя. Хрюкнул себе под нос неразборчивое, а затем распахнул дверь.
Оттуда пахнуло теплом. Заслышалась и музыка.
Молодой человек прошел в сени, где попал в руки еще одного арапа. Сей был поприветливее первого. Заулыбался, оскалив белоснежные, идеальной формы и сохранности зубы.
– Милости просим, Вашество! – на довольно чистом русском языке молвил слуга, низко кланяясь. – Как доложить прикажете?
Ваня протянул ему пригласительный билет. Арап развернул, пробежал надпись глазами. (Вот ведь диво – и читать обучен! Может, он и не арап вовсе, а ряженый русак с вычерненной рожей?)
– Прошу за мной, – снова поклонился чернокожий, указывая рукою на нарядную, резную дверь.
Они прошли. Сначала лакей, а за ним и поэт.
– Его благородие Академии Российской копиист Иван Семенов Барков! – громко и торжественно возгласил арап и вновь скрылся в прихожей.
«Да уж, “благородие”», – скривился Иван. – «Видали мы таких “благородий”…»
По заведенным еще во времена Петра Великого ассамблейным уставам, ни хозяин, ни хозяйка не вышли приветить новоприбывшего гостя. Тем более что как раз пора было начинать бал. Дамы и кавалеры уже выстроились в два ряда, друг напротив друга, приготовившись к контрдансу – церемониальному танцу, открывавшему празднества.
Барков повертел головой. Бальная зала была не огромной, однако ж приличных размеров. Тут вполне могло поместиться до десятка, а то и больше пар. Сейчас их было как раз десять.
К поэту подошел стройный вертлявый господинчик, по всей видимости, распорядитель бала, и указал место в мужском ряду. Пару Ване составила молодая дама, рассмотреть все прелести которой мешало домино и лиловая полумаска.
Раздались звуки торжественной, медленной музыки, похожей на размеренный марш. Как на Иванов вкус, так оркестр играл очень даже недурно, не уступая иному столичному. Вот тебе и провинция! Где же откопал таких виртуозов господин поручик? И во что они ему стали?
Кавалеры и дамы принялись делать поклоны и реверансы сначала соседям, а потом друг другу. Затем первая пара сделала круг влево и опять встала на свое место. То же самое произвела вторая пара и т. д.
Церемониальные танцы, а паче же контрдансы, Иван не любил. Его откровенно утомляли хождения по кругу, эти бесконечные прогулки по залу, реверансы и поклоны.
То ли дело – менуэт. Менуэт танцевали одна, две, а иногда и три пары. При исполнении менуэта можно было не соблюдать чинопочитание. Более того, протанцевав один раз, кавалер или дама могли повторить танец с новыми партнерами, выбранными по собственному желанию.
А лучшее время бала – это когда кончались церемониальные танцы, в которых принимало участие большинство гостей, и начинался «польский» – самый распространенный танец. Танцуют его пять пар, а иногда даже три пары. Он хорош тем, что движения в нем непринужденные и естественные.
Среди своих однокашников Барков считался недурным танцором. По крайней мере, старался не пропускать уроков Самуила Шмидта, а пару раз ему даже посчастливилось поработать под наблюдением самого Жана Батиста Ланде, с именем которого связано открытие в России первой танцевальной школы.