Владимир Лещенко – След «Семи Звезд» (страница 35)
– Это что? – дернулся Савельев.
Мелодия показалась ему отвратительной, хотя и отдаленно знакомой.
– Он поет, – пояснила с улыбкой Варя. – Это по-французски. Его любимая песенка о незадачливом Мальбруке, собравшемся в поход.
– Вот-вот, – проворчал Савельев. – Да только вернется ли он, бог весть.
– Если я действительно тебе небезразлична, не мешай мне, – прильнула к его груди она. – Я должна там быть! А за квартирой и в самом деле пусть твои ребята посмотрят…
Вадим колебался.
Вологда… «Где ж ты, моя черноглазая, где?..»
И какой паук наплел такие красивые и столь запутанные вологодские кружева?
Вологда…
Многое могло бы измениться, если бы майор Вадим Савельев не совершил грубой профессиональной ошибки: он забыл спросить Варвару, не взяла ли она чего-нибудь с места происшествия?
Глава семнадцатая. Тычешь, потычешь
Он не остался бы самим собой, если б не полез туда. Это все равно, как долго и упорно шедшему путнику повернуться и уйти, не доходя единого шага до цели. Пусть Иван и не разгадает до конца покрытую пылью времен тайну, однако ретироваться, чтобы потом сожалеть об упущенном?
Уже на следующий день его пребывания в Ферапонтове можно было со спокойной совестью возвращаться в Вологду. Как и предполагалось, ничего любопытного для академического проекта в монастырской библиотеке откопать не удалось. Летописные своды, хранившиеся здесь, начинались уже с XV века. Сей период пока не интересовал господ профессоров.
Хотя и в этих свитках попадались любопытные вещи. Не без улыбки читал поэт пометы летописцев, сделанные ими на полях своих хроник во время трудов праведных, а потом по рассеянности не соскобленные с пергамента. «Господи, долго ль еще мне трудитися, аки пчеле? Ажно рука отваливается». «Пот глаза застит». «Надобно бы у брата келаря лишних пару свечей выпросить – темно зело». Живые голоса древности.
И все же – не то.
Однако Иван каждое утро прилежно приходил в вивлиофику, запасшись пачкой бумажных листов. Перья с чернилами ему по дружбе ссужал брат Савватий.
Почеркав-почеркав для вида бумагу, господин копиист на «некоторое время» отлучался. А в это время занимался несколько иными изысканиями: присматривал удобный железный прут потолще, чтоб стылую землю расковырять или кровельный лист поддеть, а также лопату, длинную и прочную веревку, мешки и прочее снаряжение.
Обратись он за помощью к библиотекарю, тот, несомненно, пособил бы гостю в поисках. Но посвящать кого бы то ни было в свои планы Баркову не хотелось: помнил реакцию молодых монашков на их с бароном попытку проникнуть в Никонову часовню. Вряд ли от местной братии стоило ожидать чего иного, судя уже по тому трепету и ужасу, с которыми Савватий рассказывал историю проклятого места. Да еще как пить дать нажалуются преосвященному, а предугадать действия Варсонофия тяжеленько. Непредсказуем владыка.
И вообще от всего этого дела дурно пахло. Сказать по чести – смердело. Змеи с крокодилами, объявившиеся среди зимы, рыжие псы неведомой породы, вертящиеся у провалившейся под землю часовни, запрещенные церковью книги, полусгоревший череп в костре – все это звенья одной цепи. Закрытой на большущий, прямо-таки амбарный замок.
Да вот только где ж эту дыру отыскать? А к ней бы и ключ не помешал.
Все чаще Ивану приходила в голову мысль, что ключ сей надобно искать не где-нибудь, а в Горнем Покровском монастыре. Туда все звенья цепочки выстраиваются. Вологжане, пугающиеся при упоминании обители, внезапный тамошний карантин, затребование монашками отреченных книг из библиотек Белозерского и Ферапонтова. В странные игры играют невесты Христовы.
И там же, за монастырскими стенами – Брюнетта. Которой грозит тьма. Хорошо бы, конечно, чтобы он ошибся, неверно истолковал увиденное. А ежели нет? Что тогда?
Тогда следует выручать красну девицу-зазнобу. И чем скорее, тем лучше.
К исходу третьего дня снаряжение было готово.
Он долго раздумывал, когда именно отправиться в путь. Естество рвалось сделать это днем, противясь самой мысли лезть под землю ночью, когда особенно мощна нечистая сила. Разум же, извечный недруг чувств, велел идти к часовне как раз в темное время суток, поскольку лишь об эту пору наименьший риск привлечь к себе внимание посторонних.
Победил, конечно же, ум – мерило всех вещей в сей просвещенный век. Но, примиряясь с чувствами, он предпочел промолчать, когда Иван предпринял кое-какие шаги, несовместные с учением великих мыслителей человечества.
Прежде всего, поэт отправился в Рождественский собор, прихватив с собой всю свою амуницию. Здесь он поставил свечи Богородице, своему небесному патрону Ивану-воину, великомученикам Козьме и Дамиану и, на всякий случай, святому Христофору, прилепив свечу у того места, где, как ему указали, прежде находился образ Псоглавого мученика, нынче замазанный.
Потом, преклонив колена, долго молился, испрашивая благословение небес на свое предприятие, а буде таковое дать невозможно, то хотя бы прощение за дерзновенный поступок. Святые сурово молчали, не подавая никакого знака. Понятное дело, сердились. Зачем ворошить то, что быльем поросло и предано церковному порицанию и забвению?
Оно и правда, зачем? Не лучше ль смирить гордыню, обуздав стремление разума порвать путы незнания? Для кого-то и лучше, но не для него. Такова уж его натура. Потому прости, Господи, неразумное чадо свое, ведающее, что творит худое, но не могущее противиться страсти познать неведомое.
Хорошо бы еще получить пастырское благословение. И освятить снаряжение. Но как? Не подойдешь же к первому встречному чернецу с просьбой: «Благослови, честной отче, на дело сомнительное», подсовывая ему пистолеты, шпагу да лопату с прутом и вервием.
Ладно, есть надежда на то, что уже само пребывание в святом месте сотворит с амуницией чудо. Особенно после того, как все это окропится святой водой. Пузырем с нею поэт предусмотрительно обзавелся загодя, купив в монастырской свечной лавке.
Еще одной нелепицей, противной здравому смыслу, стало то, что господин копиист зарядил свои пистоли… серебряными пулями. Да-да. Он отнюдь не манкировал странными словами, оброненными Шуваловым во время их последней встречи. Приап никогда ничего не говорит почем зря. Раз молвил, что не худо бы запастись оным снаряжением, знать, так и нужно поступить.
Намаялся Иван, разыскивая по столице серебряные пули. Проще было бы самому смастерить как-нибудь в ружейной мастерской Академии. Да времени уже не было и не хотелось нарываться на недоуменные вопросы товарищей. Таки сыскал в одной из лавчонок на Невском, где торговали всякими заморскими диковинами. А если бы понадеялся на то, что на месте раздобудет? Это в Вологде-то? Ха-ха-ха!
Сложив свой скарб в кожаный мешок, поэт проследовал на конюшню, загодя приготовив более-менее правдоподобное объяснение, зачем ему понадобилась лошадь на ночь глядя. Дескать, мается бессонницей, и врач прописал ему вечерние верховые прогулки. Не особо любопытным чернецам этого должно было хватить. Мало ль от чего с жиру бесятся эти мирские.
Оправданий не потребовалось. Кроткий инок, присматривавший за лошадьми, удлиненным ликом и сам отчасти смахивающий на своих питомцев, ни слова не говоря, взнуздал для Ивана конька посмирнее.
– Я недолго, – сам себе не веря, молвил на прощанье Иван.
– Да уж, – кивнул монах, – глядите, чтоб поспели к закрытию врат. А то, не приведи Господи, в лесу ночевать доведется.
– Благословите, брат, – сняв треуголку, склонил голову поэт.
Теплая ладонь легла ему на темя.
– Да пребудет с вами Бог, – торжественно изрек черноризец. – И ныне, и присно, и во веки веков.
– Аминь, – закончил Барков.
Хоть и обманом, а таки получил благословение.
Вскочил в седло и глянул сверху на конюха. Неровный свет свечи замысловатым бликом лег на некрасивого инока, и Ивану вдруг показалось, что у того совсем не лошадиное, а… песье обличье.
– Господи, помогай! – пришпорил он конька.
Чем ближе к нехорошему месту, тем неуютнее становилось на сердце у поэта. Уже не раз и не два он порывался поворотить назад, проклиная свою самонадеянность и безрассудство. И только глупая гордость не давала совершить единственно верный поступок.
Был бы еще хоть кто-нибудь рядом. Тот же барон. Веселый и храбрый, пусть и немец.
Или, на худой конец, Прохор. С ним нескучно. Отвлекал бы от дурных мыслей.
Но птицу пришлось оставить на попечении у хозяина «Лондона». Куда тащить болтуна в странствия по монастырям? Мало что перепугает до смерти монахов, так еще и владельцу составит худую репутацию чародея и чернокнижника. Ведь бывало выдаст что-либо этакое, из своей прошлой жизни, еще до Ивана – хоть святых выноси. Откуда только понабирал всего? Не иначе как от прежнего владельца, Якова Вилимыча Брюса, царствие ему небесное.
Один раз как начал ахинею нести. Поэт прямо за голову схватился, думал конец птахе приходит. А как прислушался, то разобрал не то арамейские, не то халдейские слова. Даже записал за Прошей пару более-менее связных и осмысленных фраз. Потом показал профессору Тредиаковскому.