Владимир Лещенко – След «Семи Звезд» (страница 37)
Больше ничего любопытного обнаружить не удалось.
А чего он ждал, пытаясь унять разочарование, утешал сам себя Ваня. Думал, что в целости и сохранности найдет Никоновы богатства? Приоткрыл завесу над старой тайной – и то дело. Патриарх втихомолку занимался здесь волхвованием. За что и поплатился, едва не лишившись жизни.
Надо бы выбираться.
Подпрыгнув, молодой человек ухватился за веревку и стал подниматься вверх. И тут же что-то тяжелое ударило ему в лицо. От неожиданности поэт разжал руки и грохнулся наземь, пребольно зашибив мягкое место.
Отплевываясь от пыли, поднялся на ноги и выхватил пистолет:
– Кто здесь? – крикнул он дрожащим голосом.
В ответ раздалось зловещее бурчание и новый бросок по лицу. На этот раз щеку расцарапало чем-то острым. Добро, что вовремя отвернулся, а то остаться бы ему без глаза.
Уже не раздумывая, он выстрелил в шарахнувшуюся под кровлю тень из пистолета. Тою, серебряной пулей. И не промахнулся.
– Гу-гу!
Прямо на голову, сбив треуголку, рухнуло нечто. С отвращением отмахнулся и глянул, кого же это подстрелил.
На алтаре, обливая его кровью, трепыхался в агонии здоровенный филин.
Чтоб тебе пусто было, ночное пугало! Какого рожна ты выбрался из своего леса? Угукал бы там, пугая одиноких путников да охотясь за мышами.
Но, гм… То ли ему показалось, то ли и впрямь вокруг светлее стало? Будто не от одного сиротливого факела лился свет, а сразу от нескольких. И не побелели ль чуток прежде закопченные дочерна столбы-фаллосы? Неужто все из-за того, что алтарь оросила жертвенная кровь? Так что ж, не до конца развеялись древние чары?
Нет, поскорее прочь из этого дьявольского места.
Выбравшись наружу, Иван постарался привести кровлю в прежний вид. Еле хватило сил заделать дыру и забросать все землей. Дрожали руки и подкашивались ноги.
Для верности он вылил остатки святой воды на столбец, некогда венчавший сгинувший вертеп.
Уже сидя верхом на своем флегматичном коньке, заставил того потоптаться по раскопу, приминая грунт. Пора было возвращаться.
Часть вторая. «Вернется ли, бог весть…»
Нечто вроде пролога в середине повествования. Хранитель Антиох
Над башнями обители брезжил стылый рассвет. На подворье было пусто и сумрачно, дул промозглый ветер. Иногда, с порывами ветра, со стороны собора приглушенно долетали обрывки пения на клиросе.
У ворот, под высокой каменной аркой, стоял молодой келарь. Он притопывал от холода и поглядывал на ворота. Ему предстояло впустить в монастырь людей, что явятся исполнить приговор, вынесенный задолго до его рождения, и покарают зло, свившее гнездо в стенах святой обители.
Послышался условный стук… Монах вынул из складок рясы связку ключей, отпер узкую дверь в обитых железом створах, отодвинул засов.
В снежной замети на пороге появился высокий человек в плаще из волчьего меха.
– Доровово страфия типпе, монах. – холодно процедил он.
Отсвет факела упал на его лицо, и келарь узнал гостя – видел мельком, в свите князя Вингольта Ольгердовича.
– Братия спят, – оробев, пробормотал келарь. – Как было наказано вами, сделал. Но, прощения просим, брат Антиох трапезы сегодня не вкушал: уже третий день на воде и хлебе…
…Тот, кого насельники монастыря Святого Николы знали как брата Антиоха, несмотря на поздний час бдел в своей келье, проводя, однако, время не в молитве и не в сокрушении о грехах своих и мира, а вспоминая иные времена – когда жил в миру и грешил вместе с этим миром. Простит ли Господь, когда уже чрез недолгое время предстанет он пред ликом Его, все, что было свершено его разумом и руками?
Он посмотрел на свои ладони – иссохшие костлявые пальцы старика, в сухих морщинах и темных бурых пятнах… На левой руке поблескивал серебряный браслет, который единственно связывал с прежней, оставленной им давно жизнью.
Почему-то сейчас вспомнилась первая схватка – его, еще юного рыцаря Теобальда, из бургундского Дижона.
Противник был сильнее и намного опытнее, а он, оруженосец сеньора Конша, славного Жана де Ре, еще не оправился после ран, полученных в трактирной драке с ландскнехтами.
Старец сидел на кровати, вытянув ноги, и неотрывно смотрел на окошко. Рядом на полу стояли кувшин и пустая чара с остатками кваса. Из окна, затянутого слюдой и покрытого инеем, в дом сочился ледяной воздух.
Брат Антиох тихо повернулся в кресле, взглянул на очаг. Угли переливались последним красновато-лиловым пламенем. Он поднялся, по скользким каменным плитам беззвучно прошел к очагу.
Мыслями старик унесся туда – к северу, к бледным водам Белого моря, к пермской и Югорской тайге, куда ходил он вместе с новгородскими ватагами. К мрачным руинам городков забытых племен у седого Камня, где лишь ветер свистит над пустыми капищами богов неведомо когда сгинувших людей… И дальше во времени и пространстве – к буйной и кровавой молодости, схваткам на палубах левантийских галер, замкам Родосского Братства и пыли скрипториев[15], где постигал мудрость иную.
Если бы знал, куда эта тропа его приведет…
Старец прикрыл глаза и увидел мир так, как, наверное, видят его самые сильные птицы, поднимающиеся в заоблачную высь. Земля виделась огромной чашей, со дна которой вздымались заснеженные горные хребты. Стекая к краям этой чаши, небо меняло цвет от мутно-серого до грязно-розового. Над горизонтом простерлись сизые облака.
Антиох открыл глаза, долго стоял, глядя в гаснущее пламя очага. А потом вдруг повернул голову к двери. Она выходила на монастырскую ограду, за неохватной каменной толщей которой обычно чувствовалось безмолвное безграничное пространство. Оттуда сейчас доносились тихие шаги, и даже его старческое ухо различило в них позвякивание металла…
И он понял, почувствовал – произошло то, чего он боялся уже многие годы, десятки лет. А вместе с осознанием случившегося наступило и облегчение, как бы то ни было, он успел надежно спрятать тайну, и может с чистой совестью предстать перед Небесами.
Враги не торопились, они крались, старясь не издавать лишнего шума. Это наполнило его некоей горькой гордостью – они боялись его даже беспомощным стариком, давно уже расставшимся с мечом.
Старый воин приподнялся, повел головой, разминая шею… А затем решительно встал и распахнул дверь…
По коридору, увеличиваясь, двигалось пятно света.
Антиох разглядел сначала подвесной фонарь, затянутый слюдой, затем человека в капюшоне, надвинутом на глаза. При каждом шаге полы его плаща разлетались в стороны, открывая подол серой рясы. В складках одежды и на разбитых сапогах дотаивал снег.
В темноте за его спиной угадывались еще фигуры, высокие и плечистые. Двое ступили в полукруг света, который отбрасывали в коридор горящие на стенах обители лучины.
Брат Антиох повел головой из стороны в сторону.
– Приветствую вас… святые отцы! – сказал он, усмехаясь, и, указав пальцем на крайнего из воинов – рыжебородого громилу, осведомился: – Ряса не жмет, сыне?
Невольно замершие гости зашевелились, угрюмо молча.
– И теппя приветствуем! – бросил с тягучим акцентом первый.
Несколько секунд он вглядывался в брата Антиоха и добавил:
– Прости, отче, что заставили шдать смерти так долко, – губы его раздвинулись в улыбке.
– Мы действительно долго ждали встречи с тобой, Теобальд Дижонский, – произнес на почти чистом русском невысокий седой человек, выходя из-за спины главаря. – Ты поступил умно, спрятавшись у схизматиков[16] – мы тебя долго искали… Но даже это тебе не помогло!
– А, отец Уркварт, – старчески каркнув, рассмеялся Теобальд-Антиох, – ты еще жив? Не помер еще от страха?
– Мне малодушие неведомо, – ответил Уркварт.
– Да ну, – рассмеялся Теобальд, – помнится, после последней попытки с помощью одного старого папируса вызвать Детей Тьмы, ты вовсе не выглядел храбрецом, а твои штаны нуждались в хорошей стирке…
– Это не суть важно, – раздраженно бросил отец Уркварт. – Не важно… для тебя…
Многоопытный взор старца различил тень застарелой ярости, мельком отразившуюся на костистом сухопаром лице.
– А что же тогда важно? – едко осведомился монах. – Почему тогда ты явился сюда? О чем еще говорить двум старикам, как не о прошлом?
– Ты знаешь за чем мы пришли! Отдай то, что украл у подлинных Хозяев и их верных слуг, и можешь гнить здесь и дальше, – сурово бросил Уркварт…
– А вдруг я сжег ваше сокровище или выбросил в отхожее место еще тогда, на любом из постоялых дворов отсюда и до Родоса? – продолжал смеяться старик.
Один из воинов, зло заурчав, двинулся было к Теобальду, но его остановил резкий жест Уркварта.
– Ты врешь, негодяй! – бледнея, процедил он. – Я знаю тебя слишком хорошо, чтобы попасться на такой лжи! Ты – книжник милостью Бога. Или Дьявола, что вернее. Такой скорее сам пойдет на костер, но книгу сжечь не осмелится!
– Да, верно, – согласился монах, – это вам только бы спалить чужую мудрость – лучше, если заодно с мудрецами… Или украсть ее у тех, кому она принадлежит по праву, и употребить для своих грязных дел.