Владимир Лещенко – След «Семи Звезд» (страница 27)
Нет, положим, раз или два его таки доставал Амур своими стрелами. Но предметы воздыханий были столь недосягаемы, что через месячишко-другой любовная тоска улетучивалась.
Так, например, случилось у него с Лизаветой Михайловной.
Когда стал вхож в дом Ломоносова, он втрескался в профессорскую дочку по уши. Одно время даже перестал являться к Михайле Василичу, чтобы не встречаться с «ангелом неземным» (академик же отчего-то все звал ее «кузнечиком»), за что получил немедленную взбучку от тяжелого на руку наставника.
Явился тот к нему в дортуар[11] и едва ли не за шкирку отволок нерадивого помощника к месту службы. Не желая слушать никаких оправданий. Это отеческое наставление и привело Ивана в память. Он стал смотреть на Лизу другими глазами. Словно на младшую сестрицу, что ли.
Другой раз это произошло год назад.
На машкераде в доме у президента Академии, куда привел его Ломоносов, поэт встретил прелестную Маску. Сказать, что все было при ней – значит, ничего не сказать. Это было само совершенство. Идеал женской прелести. Ожившая Венус.
Господин копиист мгновенно потерял голову. Стал столбом возле стены и принялся пожирать свою прелестницу жадным взором.
К нему подходили знакомцы, пытаясь расшевелить. Приглашали на партию в фараон, на чашу вина. Перед носом томного молодого человека вились стайки красавиц, стараясь обратить на себя его внимание. А он стоял и стоял, пожирая несытым взором темные вьющиеся пряди, ниспадающие на белоснежные плечи.
Вывел его из такового полусонного состояния все тот же Михайла Васильевич.
– Что, друг Ваньша, гляжу, понравилась тебе канцлерова племянница?
Словно ушатом холодной воды окатил.
– Канцлера?
– Ну, да, его сиятельства, графа Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, сенатора и кавалера. Только намедни откуда-то из провинции приехала. Это ее первый выход в свет. Хороша Маша, да не наша!
То-то и оно, что «не наша». И не будет таковой, как Иван ни тужься. Все верно, надобно рубить дерево по себе. Не суйся с суконным рылом в калашный ряд.
Почти тут же он и забыл о Маске…
С Брюнеттой, получается, у него третий случай. А ведь Бог любит троицу. Ужель и в этот раз все обернется ничем? Нет, невозможно. Никак нельзя такового допустить.
Мечты, мечты…
Протяжный заунывный вой спугнул сладкие грезы.
– Беда, барин! – ойкнул с облучка кучер. – Никак, волки настигают!
Господи, этого еще только не доставало! Иван тревожно пошарил под сиденьем.
К счастью, коробка с пистолетами была на месте, равно как и пороховой припас. Поправил и шпагу. Хотя, конечно, не доведи бог, чтоб пришлось пустить ее в ход. Вряд ли он продержится долго один против целой стаи. Пусть даже и не большой. С серыми лучше держаться на расстоянии. Но с чего бы волкам нападать средь бела дня? Да еще почти вплотную к людским поселениям.
До Ферапонтова монастыря оставалось верст шесть или семь. Авось и удастся уйти от погони.
– Поддай, голубчик! – крикнул Иван вознице. – Только на тебя вся надежда. И на твоих лошадок.
– Да я что ж? И лошадушки, слава богу, справные. Дивно, что даже не брыкаются и не всхрапывают. А ить волки гонят.
Точно, удивительно. Обычно лошади, учуяв серого разбойника, ведут себя не так спокойно.
Господин копиист высунулся в окошко. Кибитка мчалась вдоль заледенелого озера. По левую руку темнел лес. Четвероногих преследователей не прослеживалось. Полно, да не померещился ли им с мужичком вой-то?
Ага, если бы да кабы! Вот снова заскулило, заукало. «А-у-у-у! А-у-у-у!» И следом… лай. Обычный, собачий. Но какой-то тихий и несмелый. Как бы сомневался зверь – брехать или нет. Что за чертовщина?! Откуда здесь взяться собакам? Разве что свора одичавших обнаружилась. Однако час от часу не легче. Что дикий волк, что дикая собака – один хрен.
– К лесу гонят! – встревожился мужик.
– Что-то я ничего не вижу! – нахмурился молодой человек да и взглянул окрест по-особому…
Вот и погоня, словно из преисподней, объявилась. Десятка два или и того больше крупных псов рыжего окраса бежали по обе стороны кибитки, держась на расстоянии в половину собачьего прыжка. Острые морды со злобно оскаленными клыками повернуты к саням, на которых притаились испуганные люди.
Отчего ж не нападают? Каков у них план? И почему их не видно обычным зрением?
С минуту поколебавшись, Барков решил пустить в ход пистолеты. Однажды не подвели, помогут и во второй раз.
После происшествия с лесными разбойниками он немного поупражнялся с оружием и научился довольно быстро его перезаряжать. Но это только, если будет хоть малейшая возможность передышки. Здесь же, как он чуял, таковая может и не представиться.
Раскрыл окошко и прицелился в одного из псов. Хорошо бы попасть в вожака, да поди ж тут разберись, кто из них предводительствует стаей.
Громыхнул выстрел. Ух-ты, попал! Рыжая тень, не издав не звука, повалилась в снег.
А на ее месте тут же возникла другая. «Как головы гидры», – подумалось поэту.
Разрядил и второй пистолет. С тем же результатом.
Ничего, ничего. Не мытьем, так катаньем. Двумя-то все едино меньше стало. А пуль и пороху у него достанет. Спасибо графу Шувалову! Ровно знал, с чем Ивану столкнуться придется. А, пожалуй, что и догадывался. С его сиятельства станется. Одним словом – Приап!
Еще два выстрела – и еще два рыжих призрака долой.
Размыслили, наверное, и псы, что так-то их перещелкают одного за другим. Недаром же собака – самый смышленый на Земле зверь после человека. Разом оставив свой прежний план, они начали сжимать кольцо вокруг кибитки.
Промчав по инерции еще пару саженей, лошади стали на месте, будто вкопанные.
А псам того и надо было. Вот один из них, сначала присев на задние лапы, устремился в прыжке, нацеливаясь прямо на лошадиную холку. И упал, кровеня снег, сбитый метким кнутовищем возницы.
– Да ты, брат, мастак! – похвалил Барков.
– Могем малость, – скромно ответствовал мужичок, доставая откуда-то увесистый кистень. – Ты уж в случае чего не выдай, барин!
Хитро подмигнул седоку, поигрывая запретным оружием.
– Чего там! – перемигнулся в свой черед Иван. – Держись!
Еле успели поддеть следующего нападающего. Так вот еще ничего. Когда нападают поодиночке. А ежели им взбредет в головы кинуться всем разом? Задавят же своей массой.
Ну вот, что называется, накликал.
– Давай спина к спине! – вылез, и себе на облучок.
Приготовил и пистолеты, и шпагу.
– У тебя там еще одного кистеня часом не припасено? – пошутил он невесело.
– Токмо дубина, – ощерился возница. – О, сейчас все скопом пойдут! Держись, барин!
Бах! Бах! – отгрохотали пистолеты. Вжик! Вжик! – запела юркая шпага. Гух! Гух! – забасил кистень. Брызги крови, ошметки мяса летели в разные стороны.
Крупный кобель уставился прямо в глаза поэту. Тяжелый, пристальный и какой-то глумливый взгляд. Точно оценивающий. Стоит ли с тобой вообще связываться? Достойный ли ты противник или так, одно недоразумение, мелкая и надоедливая блошица, которую можно запросто вычесать из шерсти?
Этот обмен взорами с псом, тянувшийся не более мига, показался Баркову долгим, как час. Что-то такое мелькнуло в собачьих глазах. Узнавание? Страх? Ненависть?
Кобель прыгнул вперед.
«Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного, и прими…»
– Готовсь! Одиночными – пли! Да цельтесь исправно, чтоб в людей не попасть!