Владимир Лазовик – Вены Артстусса (страница 7)

Он становился его нервным окончанием.

Дрожащей рукой он нащупал на стене выключатель и включил свет в ванной. Лампа над зеркалом замерцала и зажглась с тихим гудением, которое теперь резало слух. Он зажмурился, привыкая, а потом заставил себя посмотреть на свое отражение.

Зрелище заставило его застыть. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Лицо было бледным, почти мертвенно-белым, с темными кругами под глазами. Губы потрескались и потеряли цвет. Но не это было самым страшным.

Он наклонился ближе, почти касаясь лбом холодной поверхности зеркала. Его взгляд был прикован к шее.

Это больше не было похоже на синяк. Темное пятно вокруг двух проколов увеличилось, его края стали неровными, рваными, как клякса на промокашке. Сами ранки затянулись, но не зажили. Они превратились в два маленьких, похожих на кратеры углубления с почерневшей кожей по краям.

И вены.

Те тонкие, похожие на паутинки линии, которые он заметил раньше, теперь стали толще, отчетливее. Они больше не были едва заметными. Они были похожи на черные корни или разряды молнии, застывшие под кожей. Они расползались от центра укуса, как ядовитый плющ. Одна ветвь тянулась вверх, изгибаясь под челюстью и теряясь за ухом. Другая, более толстая, уходила вниз, пересекала ключицу и исчезала под воротником толстовки. Он мог видеть, как они слабо, едва заметно пульсируют в такт его обезумевшему сердцу. Это не было похоже ни на одну болезнь, которую он знал. Это выглядело как… зарастание. Словно чужеродная система прокладывала свои коммуникации внутри его тела.

Паника сменилась холодной, отчаянной потребностью в информации. Его мир рушился, но его главный инстинкт – анализировать и систематизировать – все еще был жив. Он выключил свет в ванной и, шатаясь, вернулся к своему компьютерному столу.

Он воткнул вилку сетевого фильтра обратно в розетку. Снова этот гул, снова этот свет, но сейчас ему было все равно. Ему нужны были данные.

Он сел в кресло и открыл браузер. Его пальцы, дрожа, зависли над клавиатурой. Что искать? Как сформулировать этот кошмар, чтобы поисковый алгоритм его понял?

Он начал с простого.

"рваная рана шея лихорадка озноб"

Результаты были предсказуемыми. Сотни страниц о столбняке, сепсисе, бактериальных инфекциях. Симптомы были похожи, но нигде не упоминалось о потемнении вен. Нигде. Он пролистал три страницы, четыре, десять. Ничего.

Он изменил запрос.

"потемнение вен после укуса животного"

Поисковик выдал статьи о некрозе тканей, о гангрене, о ядах некоторых змей. Но описания не совпадали. Его плоть не отмирала, она… менялась. Узоры не были хаотичными пятнами некроза, они были структурированными, почти симметричными.

Отчаяние нарастало. Он открыл медицинские форумы, пытаясь найти хоть одно похожее описание. Везде одно и то же: "Срочно к врачу!", "Это может быть заражение крови!", "Вызывайте скорую!". Но мысль о том, чтобы пойти в клинику «Генезис», показать им это, вызвала у него приступ ужаса. Что они сделают? Поместят его в карантин? Будут ставить опыты? Он станет лабораторной крысой. Нет. Исключено.

Он сделал еще одну, последнюю попытку. Он набрал запрос, который казался ему самому абсурдным, унизительным для его рационального ума.

"укус вампира симптомы Артстусс"

Он нажал Enter с чувством стыда. Результаты были мусором. Дешевые бульварные новости о "таинственных убийствах в трущобах", ссылки на закрытые форумы готов и ролевиков, обсуждающих вымышленные кланы. Он с отвращением кликнул на одну из ссылок. "Дневники Детей Ночи Артстусса". Бредовые посты о "пробуждении", "даре тьмы", "вечном голоде". Подростковая чушь. Он с презрением читал строки о "поэзии крови" и "трагедии бессмертия". Это не имело ничего общего с тем животным ужасом, который он пережил, с той грязной, физиологической болью, которая сейчас его пожирала.

Он захлопнул ноутбук с такой силой, что тот треснул.

И в этот момент он осознал весь ужас своего положения. Его аналитический ум, его способность находить и обрабатывать информацию, его главный инструмент выживания в этом мире – был бесполезен. Он столкнулся с тем, для чего не было документации. С ошибкой, у которой не было кода. С явлением, которого не существовало в его упорядоченной вселенной.

Данных не было. Он был один на один с неизвестным. И это было страшнее любого монстра, любого вируса. Это был страх абсолютной, тотальной неопределенности. И он пожирал его изнутри, пока черные вены медленно, но неумолимо продолжали свой рост.

Время потеряло свою структуру. Оно больше не делилось на часы и минуты, а превратилось в вязкую, тягучую массу, в которой он то тонул, то всплывал на поверхность, чтобы тут же снова уйти под воду. Серый свет в щели шторы сменялся непроглядной тьмой, а затем снова становился серым. Прошел день. Или два. Он не знал.

Лихорадка изменила свой характер. Жар и озноб больше не сражались друг с другом, они слились в единое, изнуряющее состояние. Его тело было одновременно и ледяным, и горящим, как кусок металла, который достали из горна и бросили в снег.

Но самым мучительным было не это. Начался зуд.

Это был не поверхностный зуд кожи, который можно было унять, расчесав. Он шел изнутри. Глубоко. Казалось, чешутся сами мышцы, сухожилия, кости. Это было ощущение мириадов крошечных, невидимых насекомых, которые ползают по его сосудам, прогрызая себе путь. Он скреб ногтями по рукам и ногам, оставляя багровые полосы, но это не приносило облегчения. Зуд был недосягаем.

Его кровь, он чувствовал это, стала другой. Густой, тяжелой. Она не текла по венам, а медленно, с усилием, проталкивалась его сердцем, которое теперь билось с натужным, глухим стуком. Бум-бум… бум-бум… Этот ритм стал центром его вселенной, оттеснив на задний план даже гул города. Он слышал его в ушах, чувствовал его вибрацию в грудной клетке, в кончиках пальцев.

Обоняние превратилось в проклятие. Он лежал на своем матрасе и задыхался от запахов. Запах его собственного пота стал едким, химическим, чужим. Он чувствовал приторно-сладкий, металлический запах собственной крови из ранки на шее. Чувствовал затхлый запах пыли в одеяле, запах плесени, зарождающейся в углу за шкафом, запах разлагающейся органики из мусоропровода в коридоре. Каждый вдох был пыткой, приносящей новую порцию информации о гниении мира вокруг и внутри него.

В один из моментов относительной ясности он дополз до ванной и попытался напиться воды из-под крана. Вода, которую он всегда пил, показалась ему на вкус как ржавчина и хлорка. Он выплюнул ее, и его вырвало. Но из желудка вышла лишь горькая, желтая желчь. Он был пуст.

Он лежал на холодном кафельном полу ванной, и его сознание снова начало распадаться. Визуальные образы, которые он так отчаянно пытался найти в сети, теперь генерировались его собственным мозгом. Он смотрел на узор кафельной плитки, и ему казалось, что линии на ней медленно изгибаются, пульсируют, складываясь в узоры, похожие на те, что расползались по его коже. Воздух в комнате дрожал, как от зноя над раскаленным асфальтом.

Он был животным. Больным, умирающим животным, забившимся в нору. Все, что делало его Повиллианом – его интеллект, его логика, его контроль – было стерто лихорадочным бредом. Он был на грани. Еще немного, и его сознание растворится в этом первобытном ужасе и боли.

И именно в этой низшей точке, на самом дне, что-то щелкнуло.

Возможно, это был инстинкт самосохранения, принявший извращенную форму. Возможно, это был последний бой его рационального "Я". Среди хаоса боли и сенсорной перегрузки всплыла одна, абсолютно ясная, посторонняя мысль.

Рецепт.

Рисовая лапша, кокосовое молоко, паста карри, лемонграсс, чили. Лакса.

Он видел перед глазами не свою грязную квартиру, а чистую, залитую светом кухню из видеоролика. Видел спокойные, уверенные руки старика-повара. Нарезать. Обжарить. Смешать. Довести до кипения. Порядок. Последовательность. Алгоритм.

Эта мысль была якорем. Безумным, нелогичным, но якорем. Его тело кричало от боли и отвращения к еде, но его мозг, его сущность, ухватился за эту идею как за спасательный круг.

Заражение, болезнь, трансформация – это был хаос. Неконтролируемый процесс, навязанный ему извне. Но готовка – это был акт созидания. Акт контроля. Сложный, многоступенчатый процесс, где каждый шаг известен и зависит только от него. Если он сможет это сделать, если он сможет следовать алгоритму, значит, он еще не проиграл. Значит, он все еще Лиан.

Он не знал, сможет ли он есть. Скорее всего, нет. Это было неважно.

Нужно было приготовить еду.

Это был его вывод. Его план. Его способ дать отпор.

Собрав последние остатки воли, он уперся руками в холодный пол. Мышцы не слушались, тело было чужим и слабым. Но он заставил себя подняться. Шатаясь, цепляясь за стены, он побрел из ванной в сторону кухни. К своему рюкзаку, брошенному у двери. К ингредиентам для своего последнего ритуала человечности.

Глава 4. Алгоритм

Первым делом – рабочее пространство. Хаос должен быть локализован и уничтожен. Он смахнул с кухонной стойки крошки и пыль, протер ее влажной тряпкой с почти иссякшими остатками чистящего средства. Движения были медленными, но в них уже проглядывала тень былой методичности. Он достал продукты из рюкзака, выставляя их на стойку в том порядке, в котором они понадобятся согласно рецепту, который он помнил наизусть. Пакет с лапшой. Банка кокосового молока. Вакуумный пакет с пастой карри. Связка лемонграсса. Кубик тофу в пленке. И, наконец, одинокий, глянцевый перец чили. Он смотрел на них не как на еду, а как на переменные, которые нужно обработать.