Владимир Лазовик – Ты был лучше всех (страница 6)

«Она ходит по одним и тем же улицам, но видит лишь серый камень. Она не замечает, что горгулья на доме напротив плачет ржавчиной, когда идет дождь. Она не слышит, как рельсы магнитной дороги поют свою тоскливую песню по ночам. Как можно столько видеть и так мало замечать?»

Вера замерла. Горгулья. На доме напротив. Она медленно подняла голову и посмотрела в темное окно. Она жила в этой квартире три года и ни разу не обращала внимания на то, что у статуи на здании напротив из глазниц действительно стекают две ржавые полосы. Она знала это, но не видела. А он – видел.

Ее пальцы похолодели. Это уже не было просто совпадением имен или настроений. Это была конкретика. Пугающая, неопровержимая. Он писал не об абстрактной женщине. Он писал о ней, Вере Астаховой, живущей в этой самой квартире. Но как? Когда?

Она лихорадочно перелистывала страницы, ища дату, любую зацепку. Бумага была старой, чернила – выцветшими. Это не могло быть написано вчера. Этой книге десятки лет.

Ее взгляд упал на короткую, почти бессвязную запись в самом низу страницы.

«Снова видел Павла. Улыбается своей лживой улыбкой. Он думает, она – его трофей. Он ничего не понимает. Она не трофей. Она – приговор. И для него, и для меня».

Павел.

Имя ударило ее наотмашь, выбив воздух из легких. Павел. Ее бывший. Издатель, чьи манипуляции и обесценивание ее творчества чуть не уничтожили ее. Имя, которое она старалась забыть, похоронить под тоннами безразличия.

Это было невозможно. Этого просто не могло быть. Две случайности – это еще можно было списать на бред воспаленного воображения. Но три? Вера, Павел, горгулья… Это была уже система. Матрица, в которую она была вписана задолго до того, как взяла эту книгу в руки.

Она смотрела на имя «Павел», написанное чужой, мертвой рукой, и чувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Влечение к дневнику сменилось животным, первобытным ужасом. Она больше не разбирала чужую историю. Она читала пролог к своей собственной. И он ей совсем не нравился.

– Откуда ты, мать твою, всё это знаешь?!

Слова вырвались из нее не криком, а сдавленным, яростным шепотом, который был страшнее любого крика. Он прорезал вязкую тишину комнаты, как скальпель. Ее рука, будто живущая своей жизнью, метнулась вперед и с силой оттолкнула дневник. Он не улетел, а тяжело, с глухим шорохом, проскользнул по деревянной поверхности стола и врезался в основание стопки книг. Жест изгнания. Отчуждения.

Нет. Хватит. Она не собирается подкармливать свое сумасшествие. Не будет сидеть тут до рассвета, выискивая в чужом бреду отражение собственного. Это путь в никуда, в мягкие стены и тихие разговоры с потолком. Нужно просто поспать. Сон – лучшее лекарство от наваждений. Завтра. Завтра она сядет за него снова, но уже с холодной, отдохнувшей головой. С головой, способной к анализу, а не к панике.

Это решение, принятое с отчаянной волей, стало ее программой на ближайшие несколько минут. Вера встала. Методично, как робот, она закрыла все окна на ноутбуке и выключила его. Яркий экран погас, на мгновение превратившись в черное зеркало, в котором отразилась ее бледная, искаженная фигура, а затем и он растворился в темноте. Она протянула руку к настольной лампе и щелкнула выключателем. Желтый, интимный круг света, ее рабочий кокон, исчез.

Комната погрузилась в другой, призрачный полумрак. Его источником был экран на стене. Он все это время работал, и Вера, не оборачиваясь, оставила его включенным. Тишина была ее врагом еще с детства. Она не могла спать в ней. Абсолютная тишина была не пустотой, а холстом, на котором ее воображение рисовало самые страшные картины – скрипы, шаги, шепот за дверью. Поэтому ей всегда нужен был шум. Безликий, монотонный, чужой.

Она прошла к кровати, ее босые ноги ощущали прохладу старого паркета. Простыни были холодными, и это ощущение чистого, почти стерильного холода на мгновение принесло облегчение. Она забралась под тяжелое одеяло, натянув его до самого подбородка, словно возводя бруствер.

Она лежала, глядя в потолок, на котором плясали синеватые и белые отсветы от экрана. До нее доносился бессвязный гул голосов и рекламных джинглов – идеальный звуковой барьер, стена, отгораживающая ее от собственных мыслей. Она заставила себя расслабить плечи, сделать глубокий вдох. Но даже с закрытыми глазами, отвернувшись от стола, она чувствовала его. Он был там, в темноте. Тяжелый, кожаный, полный ядовитых откровений. Он ждал. И Вера знала, что завтрашняя «холодная голова» – это всего лишь самообман. Она не победила. Она просто объявила перемирие до утра.

Утро просочилось в комнату не ярким светом, а серым, разбавленным молоком полумраком, который едва пробивался сквозь плотные шторы. Вера проснулась не от будильника, а от тишины. Ночью реалити-шоу сменилось на что-то другое, а потом экран погас, перейдя в спящий режим. И тишина, ее старый враг, тут же заполнила все углы.

Она села на кровати, чувствуя во рту привкус вчерашнего страха. Голова была тяжелой, как будто ее набили мокрой ватой. Первый осознанный взгляд метнулся к письменному столу. Дневник лежал там, где она его оставила – темный, чужеродный объект в утреннем полусвете. Он был похож на спящего хищника.

Нет. Он подождет.

Это решение было принято с холодной, почти злой решимостью. Сегодня утром она будет принадлежать не ему, а себе. Сегодня утром она вернет себе контроль над реальностью через ритуалы.

Она выбралась из-под одеяла, и прохладный воздух заставил ее поежиться. Путь в ванную комнату был привычным и механическим. Включила свет. Бледная люминесцентная лампа загудела и замерцала, прежде чем залить маленький кафельный мирок ровным, безжалостным светом. Вера посмотрела на себя в зеркало. Осунувшееся лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы. Она выглядела как героиня одного из своих неписаных триллеров.

Она выдавила на щетку полоску мятной пасты. Вкус был резким, химическим, он щипал язык и на мгновение заглушил все остальные ощущения. Она чистила зубы долго, методично, с нажимом, словно пыталась соскоблить не налет, а остатки ночных кошмаров. Сплюнула белую пену в раковину. Затем открыла кран, и ледяная вода обожгла ладони. Она плеснула ею в лицо раз, другой, третий. Холодный шок прогнал остатки сна, заставив кровь быстрее бежать по венам.

Затем – на кухню, в ее маленькую алхимическую лабораторию. Вера достала гейзерную кофеварку. Металл был холодным и гладким. Она раскрутила ее со знакомым натужным скрипом. Налила воды из-под крана, отмеряя количество не глазами, а по весу в руке. Зачерпнула ложкой темный, почти черный порошок из банки. Запах молотого кофе был горьким и настоящим – запахом утра, запахом начала. Она тщательно утрамбовала его, собрала кофеварку и поставила на огонь.

Прислонившись к столешнице, она смотрела на синие языки пламени. Шипение газа было единственным звуком в квартире. Она не думала о дневнике. Она заставляла себя не думать. Она думала о температуре воды, о давлении пара, о моменте, когда начнется это характерное, булькающее клокотание. Она превратила приготовление кофе в акт медитации, в способ зацепиться за физический, понятный мир. Мир, где у каждого действия есть предсказуемое последствие. Мир, в котором не было выцветших чернил и чужих, всезнающих голосов.

С кружкой обжигающего, горького кофе в руке она вернулась за стол. Ноутбук открылся с тихим щелчком, его экран ожил, снова залив ее рабочее место стерильным белым светом. На этот раз она села так, чтобы дневник оказался вне поля ее зрения, сбоку, в зоне периферического сумрака. Он был там, она это знала. Его тяжелое, молчаливое присутствие ощущалось почти физически, как присутствие человека, стоящего за спиной. Он голодно ждал. Но она не поддалась.

Она открыла вчерашний файл. Ее пальцы легли на клавиатуру. Первые несколько минут были пыткой. Мысли, словно непослушные дети, постоянно убегали от вампирского романа к кожаному переплету. Образы из дневника накладывались на ее собственный текст, как двойная экспозиция на старой фотопленке. Строка «он ничего не понимает» звучала в голове, пока она пыталась описать самодовольную улыбку Аларика.

Но потом, медленно, с усилием, которое потребовало всей ее воли, она начала погружаться. Профессионализм, выкованный годами дисциплины, взял верх. Она зацепилась за одну деталь. За запах антикварной лавки, куда пришла Изабелла. И начала раскручивать его, как нить из клубка.

Она писала не просто о «запахе пыли». Она писала о слоистом аромате, где нижняя нота – это сладковатый, почти грибной дух бумажного тлена, а верхняя – острый, смолистый запах воска для полировки мебели. Она описывала, как луч света, пробившийся сквозь мутное стекло, не просто освещает, а проявляет в воздухе мириады танцующих пылинок, превращая затхлую атмосферу в подобие волшебного, замедленного снегопада.

Пальцы двигались быстрее. Она заставила Изабеллу не просто «увидеть» дневник, а почувствовать его. Она описывала, как взгляд ее героини, скользя по безликим предметам, вдруг спотыкается о него, словно на ровной поверхности наткнулся на камень. Она передавала нерешительность ее протянутой руки, почти осязаемый зазор в пару миллиметров между кончиками ее пальцев и прохладной, потрескавшейся кожей переплета, наполненный статическим электричеством ожидания.