Владимир Лазовик – Ты был лучше всех (страница 8)

Вера двигалась сквозь толпу с целеустремленностью хищника. Она не смотрела на товары. Веера из черного кружева, музыкальные шкатулки со скелетами, потускневшее серебро – все это был лишь мусор, визуальный шум, который она отфильтровывала. Ее взгляд сканировал лица. Она искала пергаментную кожу, мутные, как стоячая вода, глаза и беззубую ухмылку.

Она прошла первый ряд. Второй. Она помнила примерное место – где-то в середине, рядом с развалом старого столового серебра, которое бликовало на солнце. Она шла уверенно, почти не замедляя шага. Вот он, этот развал, горы вилок и ложек, похожих на скелеты диковинных рыб. Она повернула голову налево, готовая впиться взглядом в лицо старика.

Но его там не было.

На его месте, на цветастом покрывале, сидела молодая женщина с дредами и продавала самодельные украшения из проволоки и речных камней.

Вера замерла. Может, он отошел? Она подождала минуту, две. Женщина подняла на нее вопросительный взгляд.

– Вы что-то хотели?

– Здесь сидел старик, – сказала Вера, ее голос был ровным, без эмоций. – Продавал всякий хлам. Книги, шкатулки.

Женщина пожала плечами.

– Я с самого утра здесь. Это место было пустым.

Пустым. Слово повисло в воздухе. Вера не поверила. Она пошла дальше, к соседним торговцам. Она описала его женщине с лицом обиженного мопса, торговавшей фарфоровыми трупиками кукол. Та лишь неопределенно махнула рукой. Она спросила у мужчины, чей прилавок был завален ржавыми военными медалями. Он посмотрел на нее так, будто она говорила на другом языке.

Никто. Никто его не помнил. Не то чтобы он ушел. Его как будто и не было вовсе. Он был пробелом, фантомом, которого видела только она.

Вера вернулась на то самое место и остановилась, глядя на молодую женщину, кропотливо скручивающую медную проволоку. Она поняла. Продавец не был просто продавцом. Он был курьером. Почтальоном из прошлого. И он доставил посылку, после чего растворился в воздухе, из которого и появился.

Он не просто ушел. Он испарился. И эта мысль была страшнее любой находки в проклятом дневнике.

Аэробус нес ее обратно сквозь каменные каньоны Фальтико. Ярость, которая была ее топливом, выгорела, оставив после себя холодную, звенящую пустоту. Исчезновение продавца было последней каплей. Оно сместило ситуацию из области странного и пугающего в область невозможного. И в этом невозможном мире старые правила больше не действовали.

Она вошла в квартиру. Тишина. Дневник лежал там же, где она его запрела. Но Вера не чувствовала к нему ни капли жалости.

Она медленно подошла к нему, глядя сверху вниз. Затем присела на корточки. Она не спешила его поднимать. Она изучала его, как изучают незнакомое, потенциально опасное животное. Затем, сделав глубокий вдох, она аккуратно подняла его, ощутив знакомую тяжесть в ладонях. Она закрыла его, проведя рукой по обложке, стряхивая невидимую пыль.

Вера прошла к своему письменному столу и положила дневник в центр, на его законное место. Она не села. Она стояла над ним, сложив руки на груди. Власть была на ее стороне. У нее было то, чего боялся любой автор, любой рассказчик – право на финальную редактуру. Право на огонь.

Она наклонилась к нему, словно говорила с живым человеком, и ее голос, тихий и лишенный всяких эмоций, прозвучал в пустой комнате оглушительно.

– Раз ты мне отвечаешь, – начала она, делая паузу после каждого слова, вбивая их, как гвозди, – ответишь на парочку моих вопросов.

Она выпрямилась, ее взгляд был холодным и твердым.

– Иначе придам тебя огню. Я не шучу.

Это не было угрозой, рожденной в панике. Это был ультиматум. Холодный, взвешенный деловой ультиматум, предложенный сущности, обитающей по ту сторону реальности. Она больше не собиралась быть пассивным читателем его исповеди. Она становилась его инквизитором.

Прежде чем продолжить свой допрос, Вера сделала паузу. Холодная логика, пусть и сильно потесненная метафизическим ужасом, потребовала своего. А что, если объяснение проще? Жестокое, изощренное, но простое.

Она встала из-за стола и начала обыск.

Ее движения были медленными, методичными, как у сапера. Она не просто оглядывалась. Она искала аномалии. Инородные тела в привычном ландшафте ее беспорядка.

Сначала – камеры. Она осмотрела потолок в углах, место, где люстра крепилась к потолку, вентиляционную решетку. Провела пальцами по корешкам книг на полках, ища неровности, крошечные объективы. Заглянула в глазницы фарфоровой куклы, которую когда-то привезла из поездки. Ничего.

Затем – микрофоны. Она подняла стопки бумаг на столе, проверила днище настольной лампы, заглянула под клавиатуру. Постучала по раме картины на стене, прислушиваясь к звуку. Проверила розетки, вытащив из них вилки.

Ее квартира была ее продолжением, ее второй кожей, и она знала каждый ее изгиб, каждый шрам. И она не нашла ничего чужого. Ни одного блестящего глаза камеры, ни одной подозрительной сеточки микрофона.

И пока она искала, ее мозг лихорадочно перебирал подозреваемых.

Розыгрыш? Но кто мог его устроить?

Лада? Ее лучшая подруга была саркастичной, иногда даже жестокой в своих шутках. Но она не была способна на такую изощренную, психологически выверенную пытку. К тому же, Лада давно не заходила в гости, она не могла ничего подбросить. Она считала всю эту историю бредом, а не поводом для сложного пранка.

Пашка? Павел. Мысль о нем была неприятной, как привкус желчи. Он был мастером манипуляций, гением газлайтинга. Он был бы способен на такое. Он любил доказывать свое интеллектуальное превосходство, ломать ее, чтобы потом собрать заново по своему усмотрению. Но его уже сто лет не было в ее жизни. Их разрыв был окончательным, сожженные мосты дымились еще долго. Зачем ему это сейчас? Из мести? Слишком сложно. Слишком затратно.

Непонятно.

Круг подозреваемых был пуст. Логические объяснения рассыпались, как песочные замки под ударом волны.

Вера закончила обыск, стоя посреди комнаты. Она не нашла ничего. И это отсутствие доказательств было самым страшным доказательством из всех. Оно означало, что враг не снаружи. Он не использует технологии. Он использует что-то другое. Что-то, против чего у нее не было защиты.

Она снова вернулась к столу. Теперь она была уверена. Ее единственный собеседник – это он. Дневник. И «М.».

Она села за стол. Ее движения были точными, лишенными суеты. Она взяла первую попавшуюся ручку – дешевую, шариковую, с синими чернилами. Ее собственный почерк рядом с летящим, каллиграфическим почерком «М.» будет выглядеть грубо, как граффити на стене старинного собора. Но в этом и был смысл. Это был ее голос, ее вторжение на его территорию.

Вера открыла дневник на первой попавшейся чистой странице. Белизна листа резанула по глазам после исписанных сепией страниц. Она не стала долго думать над формулировками. Ее вопросы были выжимкой всего ее страха и гнева, двумя прямыми ударами.

Она написала, чуть надавливая на ручку, оставляя на бумаге синий, современный след.

Кто ты такой?

А затем, строчкой ниже:

И что тебе от меня нужно?

Лаконично. По делу. Без истерики. Она не просила. Она требовала.

Закончив, она не стала перечитывать. Она просто захлопнула дневник. Глухой хлопок прозвучал как удар судейского молотка. Ультиматум был предъявлен. Теперь оставалось только ждать ответа.

Но ждать в состоянии такого нервного напряжения было невозможно. Ее тело гудело, как натянутая струна. Мышцы свело от усталости, а мозг, наоборот, был взвинчен до предела. Она не сможет уснуть по-настоящему, это было очевидно. Но ей срочно, жизненно необходимо было отключиться хотя бы на время.

Ей нужен был дрём. Не полноценный сон с его вязкими, неконтролируемыми кошмарами, а короткое, поверхностное забытье. Передышка.

Вера прошла в спальню, не раздеваясь. Она просто стянула ботинки и рухнула на кровать поверх покрывала. За окном был день, но она плотно задернула шторы, погрузив комнату в густой, багровый сумрак. Она не стала включать телевизор. Сейчас ей не нужен был белый шум, чтобы заглушить мысли. Сейчас ей нужно было погрузиться в них, но сделать это в безопасном, горизонтальном положении.

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же всплыли синие, корявые буквы ее вопроса на фоне идеально белой страницы. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к гулу крови в ушах, и ждала, когда сознание смилостивится и отпустит ее хотя бы на час.

Она провалилась в дрёму не плавно, а резко, словно шагнув с обрыва. Не было ни перехода, ни полутонов. Просто реальность исчезла, сменившись тяжелой, липкой тканью сна.

И он был там.

Незнакомый мужчина. Вера не видела его лица, оно было размытым, постоянно меняющимся, как картинка на плохо настроенном экране. Но она чувствовала его присутствие – сгусток ярости и отчаяния. Он был по ту сторону.

По ту сторону ее двери. Деревянной, обитой старым дерматином, двери ее квартиры. Он не стучал. Он бился в нее всем телом, глухие, тяжелые удары отдавались в ее грудной клетке. Дверь трещала, петли стонали, щепки летели внутрь. Он ломился. Он хотел войти.

А с этой стороны, спиной к ней, упираясь плечом и руками в дрожащее дерево, стоял Павел.

Его она видела отчетливо. Его широкие плечи, напряженные под тканью темной рубашки, знакомый изгиб шеи, темные волосы. Он не говорил ни слова. Он просто держал дверь, сдерживая натиск того, кто был снаружи. Он был ее защитником. Ее последним рубежом.