Владимир Лазовик – Тело-миллионник (страница 2)

"Я… я понимаю," – начала она тихо, голос был надтреснутым. "Умом я все понимаю. Ваш пример… про росток… он правильный. Логичный. Мама… она была… тяжелой. Очень. Я знаю, что она меня… ломала. Душила. Я это знаю."

Она сделала судорожный вздох.

"И я должна радоваться. Господи, как я должна радоваться! Что больше никто не будет стоять над душой. Что можно… можно просто лежать и смотреть в потолок, и никто не скажет, что я лентяйка. Что можно съесть яблоко, не отчитываясь, зачем и почему именно сейчас. Это же… свобода, да? То, чего я вроде как хотела всю жизнь."

Ее пальцы сжались в кулак на колене.

"Но… это как… как будто мне ампутировали ногу, которая болела так сильно, что я жить не могла. А теперь ноги нет, и боль ушла… но я не знаю, как ходить! Я смотрю на это место, где она была, и там… пустота. Черная дыра. И эта тишина… она звенит в ушах, понимаете? Она давит хуже, чем крик. Потому что в крике все было понятно. Была боль, был страх, но было… ясно. А теперь… что теперь?"

Она снова посмотрела на свои руки.

"Я просыпаюсь утром, и первая мысль: 'Что я сделала не так? Почему она молчит?' А потом вспоминаю… И становится… никак. Никак – это хуже всего. Хуже злости, хуже обиды. Просто… вата внутри. И эта квартира… она кажется огромной и чужой. Каждый угол напоминает… Ее кресло, ее чашка на полке… Я должна все это выкинуть, да? Начать с чистого листа? А я не могу. Рука не поднимается. Как будто я тогда… выкину и ее. Совсем."

Она сглотнула. В глазах блеснули слезы, но она быстро их сморгнула.

"Он прав, ваш психолог," – почти прошептала она, обращаясь скорее к себе, чем к Киту. "Голова все понимает. Жить дальше. Отпустить. Стать… этим ростком на солнце. А внутри… внутри все скукожилось и хочет обратно в тень. Даже если там было темно и страшно. Там было… привычно. Я не знаю, как жить непривычно. Я не умею".

Кит выдержал паузу, давая ее словам осесть в тяжелом воздухе комнаты. Затем он чуть подался вперед, его взгляд встретился с ее – на этот раз прямо. Голос его звучал глубоко и размеренно, каждое слово было тщательно подобрано.

"Валентина Сергеевна, то, что вы описываете – эта 'вата', эта 'черная дыра', это желание вернуться в привычную, пусть и страшную, тень – это абсолютно закономерная реакция. Представьте, что ваш внутренний мир десятилетиями жил по очень жестким, пусть и разрушительным, правилам. Ваш мозг, вся ваша система адаптации, научились выживать именно в тех условиях. Контроль, критика, напряжение – это был тот 'климат', к которому вы приспособились. И сейчас, когда этот климат резко сменился на… тишину и свободу, ваша система в панике. Она не знает этих новых правил. Она не чувствует привычных 'опасностей', и это само по себе воспринимается как опасность. Мозг кричит: 'Где знакомые ориентиры? Верните все как было, пусть даже плохо, но понятно!'"

Он сделал небольшую паузу, убедившись, что она следит за мыслью.

"Эта пустота, которую вы ощущаете, – это не обязательно 'черная дыра'. Попробуйте посмотреть на нее иначе. Это… расчищенное пространство. Да, сейчас оно выглядит голым, неуютным, продуваемым всеми ветрами. Старый дом снесли, остался пустырь. И это страшно. Но именно на этом пустыре можно начать строить что-то новое. Не сразу. Не за один день. Может быть, сначала просто поставить палатку. Потом – заложить фундамент. Посадить один цветок. Вам не нужно заставлять себя радоваться этой свободе. Вам не нужно требовать от себя немедленно 'отпустить' мать. Это невозможно сделать по приказу".

Он чуть смягчил тон, но взгляд оставался твердым, поддерживающим.

"Разрешите себе побыть на этом пустыре. Разрешите себе чувствовать эту растерянность и 'никак'. Разрешите себе не уметь жить по-новому прямо сейчас. Вы учитесь ходить после десятилетий гипса – это не происходит мгновенно. Те вещи, что остались от мамы, – не обязательно выбрасывать их прямо сейчас, если рука не поднимается. Возможно, со временем вы посмотрите на них иначе. Или решите оставить что-то одно, как память, но уже без прежней боли. Мы не стираем прошлое ластиком, Валентина. Мы учимся жить рядом с ним, не позволяя ему определять наше будущее".

Он поднялся со стула, давая понять, что сеанс подходит к концу.

"Те маленькие задания, что мы записали, – это не про то, чтобы 'начать новую жизнь'. Это про то, чтобы просто сделать шаг на этом пустыре. Почувствовать землю под ногами в новой реальности. Просто пройтись. Просто приготовить себе еду. Почувствовать, что вы можете что-то решать и делать для себя, даже самое малое. Попробуйте. И в следующий раз мы поговорим о том, как это было. Не о том, 'правильно' ли вы все сделали, а о том, как это было для вас".

Кит подобрал свой рюкзак.

"Я пойду. Пожалуйста, берегите себя. И помните – вы не одна в этом процессе".

Он кивнул ей на прощание и направился к двери, оставляя Валентину наедине с ее хаосом, списком из трех пунктов и новыми, сложными мыслями, которые медленно начинали прорастать сквозь вату внутренней пустоты.

Кит уже взялся за ручку двери, когда голос Валентины остановил его. "Никита… вы не могли бы свет выключить? У входа который". Голос ее прозвучал устало, почти безжизненно.

"Да, конечно," – кивнул Кит, отпуская ручку и поворачиваясь обратно к коридору. Выключатель был не сразу заметен – старая модель, почти сливающаяся с обшарпанными обоями у косяка. Он шагнул ближе, проводя рукой по стене в поисках знакомого пластика.

Пальцы коснулись прохладной, чуть шероховатой поверхности старой штукатурки под обоями, и в тот же миг мир качнулся. Не было ни вспышки, ни звука – реальность просто подменилась.

На долю секунды он стоял в том же коридоре, но залитом не тусклым светом лампочки, а ярким дневным солнцем из окна кухни. Воздух был чистым, пахло лимонным средством для мытья посуды и едва уловимым, дорогим цветочным парфюмом. Квартира сияла чистотой – натертый паркет, ни пылинки на полированной поверхности старого трюмо у входа, свежая скатерть на кухонном столе.

А в дверном проеме кухни стояла Валентина. Моложе лет на десять, с аккуратной укладкой каштановых волос, легким макияжем, в красивом домашнем платье пастельных тонов. Она стояла у раковины спиной к нему, ее плечи были напряжены, спина неестественно прямая. Она методично мыла тарелку, движения были выверенными, почти механическими.

Над ней, чуть сбоку, нависала тенью ее мать. Женщина лет шестидесяти, с идеально уложенными седыми волосами, в строгом темном платье, с тонкими, поджатыми губами. Она не кричала. Ее голос был ровным, монотонным, но каждое слово, казалось, падало как капля кислоты. Кит не мог разобрать слов – они сливались в непрерывное, ядовитое жужжание, въедливое и уничижительное. Взгляд матери был прикован к рукам Валентины, к каждому ее движению, и в нем читалось холодное, незыблемое осуждение. Она пилила дочь методично, безжалостно, превращая солнечный день и чистую квартиру в камеру пыток под анестезией. Атмосфера была пропитана таким густым, застарелым несчастьем, что дышать было трудно.

Видение оборвалось так же резко, как и началось. Пальцы Кита нащупали пластиковую клавишу выключателя. Он моргнул, возвращаясь в тусклую, захламленную реальность. Запах пыли и несвежей еды снова ударил в нос.

Легкое головокружение прошло почти мгновенно, оставив после себя странное послевкусие – смесь чужой боли и запаха лимона. Он нажал на клавишу. В коридоре стало темно.

"Всего доброго, Валентина Сергеевна," – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. Он не стал оборачиваться.

"До свидания," – донеслось из глубины квартиры.

Кит быстро вышел и прикрыл за собой дверь, оказываясь на тускло освещенной лестничной площадке. Что это, черт возьми, было? Галлюцинация? Переутомление? Он потер виски. Образ идеально чистой кухни и тихого, монотонного голоса матери никак не шел из головы. Словно он на секунду прикоснулся к самому источнику той "грязи", что теперь расползлась по квартире физически. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и начал спускаться по лестнице. Работа выматывает. Определенно, работа.

Створка подъездной двери с натужным скрипом закрылась за его спиной, отсекая затхлый воздух чужой квартиры. Кит жадно вдохнул прохладный вечерний воздух улицы, чуть влажный после недавнего дождя. Рука сама потянулась во внутренний карман куртки за пачкой сигарет. Чиркнула зажигалка, оранжевый огонек на миг осветил его лицо – лицо человека под сорок, с наметившимися морщинками у глаз, но все еще по-своему привлекательное, хоть и уставшее.

Он затянулся глубоко, выпуская клуб дыма, который тут же растворился в сумерках. Легкие слегка сдавило – привычное ощущение после долгого подъема и спуска по лестницам без лифта. Кит был высоким, почти два метра ростом, и довольно крупным. Не толстым, но… основательным. Лишний вес, набранный за последние несколько лет, придавал ему солидности, но отнимал легкость. Сейчас, после сигареты, он чувствовал легкую одышку.

Он усмехнулся про себя. «Тело-миллионник», блин. Скорее, тело-заложник стресса. Никакой предрасположенности к полноте у него не было, никаких эндокринных проблем врачи не находили. Все было проще и банальнее – работа. Бесконечные часы выслушивания чужой боли, чужих страхов, чужого хаоса. Он впитывал это, перерабатывал, пытался помочь, но часть этого неизбежно оседала внутри. И самый простой, самый доступный способ заглушить это фоновое напряжение, этот гул чужих несчастий в собственной голове – еда. Вкусная, жирная, сладкая. Быстрое, пусть и временное, утешение.