Владимир Лазарис – Белая ворона (страница 59)

В окне маленькой пристройки, как нарисованные, горели две свечи. Евреи встречали Субботу.

Из глаз Самуила Марковича потекли слезы. Он вспомнил субботние свечи в родительском доме. Они стояли на столе рядом с еще теплой халой, накрытой белоснежной салфеткой с вышитым на ней золотыми нитками «Шаббат»[21]. Когда мама молилась, она закрывала лицо руками, а после молитвы разводила их в стороны, будто отгоняя от семьи все беды. Мать с отцом зарубили петлюровцы. Кто теперь отгонит от него беду?

Самуил Маркович вернулся к Рите. Она уже была дома и увлеченно говорила с кем-то по телефону. Увидев Самуила Марковича, она бросила трубку и прижалась к нему, обдав запахом ее любимых французских духов «Коти».

— Папуля, милый, как я по тебе соскучилась!

Она обвила его шею руками и подставила губы для поцелуя.

— Ой, майн кинд, мне сейчас не до того.

Самуил Маркович осторожно разжал Ритины руки и плюхнулся на тахту.

— Что случилось? У нас неприятности? Я принесу твою пижаму. Хочешь, я сделаю твои любимые блинчики?

— Нет, майн кинд, какие сейчас могут быть блинчики. У нас нет времени. Слушай меня внимательно. Из-за моей фирмы я попал на крючок к опасному человеку, и нам надо скрыться. Исчезнуть из Берлина. В Померании у меня есть домик. Получил во время инфляции от одного немца в счет долга. Там мы и спрячемся. Переждем, пока кончится этот мешугас.

Побледнев, Рита отошла к зеркалу и поправила прическу.

— Я никуда не поеду.

— То есть как?

— Я не хочу нигде прятаться. Не хочу уезжать из Берлина. Не хочу терять свой салон. Я хочу выпускать свой журнал. Хочу бывать на приемах. Езжай один, а я буду тебя ждать.

— И сколько ты меня будешь ждать?

— Вечность.

— Вечность — это много, — вздохнул Самуил Маркович.

Он вынул из портфеля четыре банковские пачки и дал их Рите.

— Спрячь деньги в надежное место и не транжирь их. И перестань кормить всю эту литературную ораву. Никаких евреев, никаких русских — только немцы. Чтобы в случае чего они за тебя поручились. Тогда тебя никто не тронет.

Рита широко раскрыла глаза.

— А кто меня может тронуть?

— Гестапо, майн кинд. У них все иностранцы на учете. Когда смогу, приеду тебя навестить. Сама меня не ищи и не пиши. Адреса не оставляю. Если кто-нибудь меня будет спрашивать — я тебя бросил и эмигрировал в Америку.

— Ты меня бросил?

— Дурочка, это же для блезиру. Я тебя очень люблю.

Он взял с туалетного столика пустой флакончик из-под духов и сунул его в карман.

— Буду вспоминать твой запах.

Рита бросилась целовать Самуила Марковича.

— Ты — мой золотой, самый хороший, самый любимый!

Когда Самуил Маркович ушел, Рита провела по щекам пуховкой, закурила и сняла трубку.

— Сереженька? Приезжай. Одна, одна. Нет, не придет. Он уехал. Насовсем. Жду.

10

С самого утра у Домета было хорошо на душе. Он даже принес розу вечно недовольной секретарше майора Гробы. Она была потрясена его галантностью и спросила, что случилось.

— Ничего, иду на вокзал встречать брата, — сказал Домет. — Если я понадоблюсь майору, скажите, скоро вернусь.

— Конечно, герр Домет, — заверила секретарша, нюхая розу.

На вокзал Домет приехал за полчаса до прихода поезда, сел на скамейку поближе к выходу с перрона и успел просмотреть газету.

«Салим приезжает! Слава Богу, что он поддался на мои уговоры перебраться в Берлин. А какая работа его ждет! Майор Гроба нашел для Салима место научного сотрудника Академии геополитики, где он будет читать лекции по истории арабского национального движения. Наконец-то рядом со мной будет хоть одна родная душа. Последние годы мы редко встречались. Разве что кто-то из нас залетал ненадолго в Палестину навестить мать».

Азиз и Салим дружили с детства, а теперь их связывала еще и духовная близость. Отец в шутку прозвал своего среднего сына «Серединкой».

«Салим, Салим, сколько мы не виделись! Ты — в Египте, я — в Ираке. Ты — в Палестине, я — в Германии. Наконец-то встретимся».

— Салим!

— Азиз!

— Серединка, это ты?

— Нет, это не я, — засмеялся Салим.

Они обнимались и целовались так, что чопорные немцы стали на них коситься.

Салим не походил ни на отца, ни на старшего брата. У него не было тяжелого отцовского подбородка, не был он и коренастым, как Азиз. Наоборот — поджарый, высокий и светлокожий. А ведь всю жизнь прожил на Ближнем Востоке. Он вообще скорее походил на европейца, чем на араба. Вот, кто как раз попадал под требования арийского типа, которые Азиз вычитал в клубе «Гитлерюгенда».

Братья поехали на квартиру, снятую Азизом. У него даже был телефон экономки, если она понадобится Салиму.

Пока Азиз заваривал принесенный с собой чай, Салим открыл портфель и вынул пакет, завернутый в фольгу.

— Азиз, посмотри, что я привез!

Азиз развернул пакет и просиял.

— Мамин пирог! А посмотри, что я припас!

Азиз достал бутылочку «Бордо» и открыл ее.

— С приездом! — братья чокнулись.

Салим мало изменился. Ему очень шли усики, которые делали его похожим на американского киноактера.

Братья не спеша пили чай, ели пирог и не могли наглядеться друг на друга. Потом Салим открыл чемодан, повесил костюм в шкаф, аккуратно уложил на полку сорочки, поставил в самый низ начищенные туфли, отнес в ванную несессер и положил на стол несколько папок с рукописями. Наконец он отодвинул пустой чемодан и облегченно вздохнул:

— Все!

Какое-то время братья сидели молча, смотрели друг на друга и улыбались. Им не нужны были слова. Они и в детстве обходились без них.

Первым заговорил Азиз. Он так подробно рассказывал брату обо всем, как будто не писал ему писем. Как прошли пьесы в Берлине, каким неожиданным оказался для него Багдад, как он по возвращении оттуда встретился с Аделью и Гизеллой, как его потрясло арабское восстание. Не рассказал он только о Лине. Почему? Потому что она — еврейка? Потому что она живет с Ассад-беем? Он сам не знал.

Потом Салим рассказывал о своей жизни в Каире, о знакомых, о странах, где побывал.

Посмотрев на часы, Азиз понял, что нужно возвращаться в министерство, и пообещал приехать после работы. На работе он не переставал думать о брате, рассеянно выслушал похвалы майора Гробы по поводу ежемесячного обзора и едва дождался конца рабочего дня, чтобы вернуться к брату.

Когда Салим открыл дверь, они обнялись так. будто встретились только что, а не утром на вокзале. Салим достал сделанные перед отъездом из дому фотографии матери, Гизеллы, Адели с Гизеллой, и они долго их рассматривали.

— Ты помнишь день, когда умер папа? — спросил Азиз.

— Конечно, — ответил Салим. — Мы тогда втроем играли во дворе.

— Да, но я не об этом. Просто сейчас я посмотрел на мамину фотографию и подумал что только она одна в целом мире помнит нас маленькими. И вообще, человека защищают родители, которые умирают раньше детей. Конечно, бывает и наоборот, но обычно сначала умирают дедушка и бабушка, потом отец и мать и только потом… Дедушку и бабушку мы с тобой не застали, но теперь я понимаю, что впервые подумал о своей незащищенности, когда умер папа. Пока он был жив, я чувствовал себя как за каменной стеной. А теперь у нас с тобой одна защитница — мама.

— Азиз, у тебя часто бывают такие мысли?

— Да. А у тебя?

— У меня на них нет времени. А если они и приходят, я их отгоняю. Хорошим вином. Отгоним?

— Еще как!