Владимир Кулаков – Воспоминаниям старых б… (страница 7)

Тестостерон соревновался с разумом и логикой, но побеждал всегда первый. Охотничий азарт обольстителя все одеяла и простыни сначала тянул на себя, а потом в порыве страсти широким жестом великодушно отбрасывал в стороны, обнажая суть этого затянувшегося соревнования похоти с пахотой. Здесь была вечная ничья – силы были равны. Силы просто были. Их хватало с лихвой.

Нас поселили в гостиничный номер вдвоём с акробатом. Парнем он был тихим, застенчивым и как-то не по-гусарски спокойным. Собирал марки, красивые конверты, короче, был коллекционером с трудно запоминающимся для некоторых названием – филателист. Все от мала до велика звали его Сява. Он был Сявой во всех смыслах, которые существуют на свете. Ходил, опустив глаза. Пунцовел, если речь заходила об интимных сторонах отношений между мужчиной и женщиной. На манеже был на удивление смел, решителен, исполнял рискованные трюки. Вне цирка постоянно бродил по городу, посещал музеи, галереи, выставки, короче, взращивал себя духовно. Как он умудрился сохранить девственность до своих лет – одному богу известно! Младше меня он был совсем на чуть-чуть.

То ли тот город был каким-то необычным, то ли виновата была наступившая весна, тем не менее и Сява оказался в цепких лапах Гименея. Пришёл и его час. Нет, он не женился, но… почти. Он – влюбился. В нашем полку прибыло. Хотя это был, напомню, далеко не полк и даже не батальон с ротой. «Наших» набиралось менее одного отделения некадрированного взвода. Но, как известно, и один в поле воин. Это, конечно, не про Сяву. Тут он нам был не помощник. «Недавнопотерявшийцеломудренность» ворковал со своей рыжеволосой конопатой голубкой Лариской, которая работала служащей по уходу за животными в номере дрессированных собачек. Распахивал перед ней свои кляссеры. Трепетной рукой доставал пинцетом марки и с видимым удовольствием рассказывал, объясняя разницу между марками гашёными и негашёными. Лариска, прикрыв белёсые ресницы, млела от навалившегося на неё счастья. Потом они незаметно улетали из нашей комнаты. Видимо, в «голубятню» Лариски.

Её день начинался с поисков Сявы. Лариска, не стучась, просовывала в комнату рыжую голову, задавая ежедневный вопрос: «Где мой сифилитик?» Я ежедневно ей втолковывал, что её Сява – филателист! Пора бы это запомнить! И сейчас он на репетиции, на манеже. К тому же стучаться надо, – вдруг я голый! Та хихикала и… продолжала не стучаться.

Однажды Сява притащил в гостиницу огромные оленьи рога. Глаза его радостно блестели: «Дома прибью на стену! В коридоре будут вместо вешалки!» А пока он их водрузил над своей кроватью. Я каждое утро просыпался и с улыбкой смотрел на этот символ верности…

Так день за днём, в трудах и заботах шли наши гастроли. Всё это время мне как-то удавалось передвигаться с этажа на этаж, из одного тёплого ложа в другое, не нарушая душевного равновесия ни своего, ни чужого. Но однажды, совсем незадолго до окончания гастролей, с озабоченным видом и бутылкой сухого вина заходит ко мне одна их моих избранниц. Налили, выпили. Стук в дверь. Входит вторая. Хмурится. В её руках моё любимое «каберне». Садится напротив меня на кровати, откупоривает бутылку. Первая садится с ней рядом. Молча наливают друг другу, чокаются. Я смотрю, улыбаюсь. Сравниваю. Вспоминаю индивидуальность каждой. Любуюсь. Стук в дверь. Входит целая делегация. Все как одна знакомые, даже можно теперь сказать – родные. Садятся рядком на кровати Сявы. Едва умещаются. Сидят плечом к плечу, локон к локону, бедро к бедру. Смотрят сурово, даже грозно. Выпивают. Мне не наливают. Начинают что-то говорить. Звучат упрёки. Обвинительный вердикт гласил: «Ты изменял не нам – себе!..» Приговор: «Кобель!..» Сижу продолжаю улыбаться: влип! Каждая встаёт и по очереди даёт мне пощёчину. Бьют, словно гладят, – видимо, из расчёта, втайне от соперницы, с надеждой, что сегодня же будем в объятиях друг друга, как и раньше. Я вытягиваю шею, с удовольствием подставляю щёки. Мой взгляд падает на противоположную стену выше голов моих прелестниц. Закатываюсь в приступе смеха. Ржу как лошадь! Да что там – как табун лошадей! Наконец, кто-то из них поднимает глаза и. Смех сотрясает наш номер так, что звенит люстра и полупустые бокалы в нетвёрдых женских руках. Сотрясается от хохота вся гостиница, немало повидавшая на своём цирковом веку. Мои дорогие девчонки, повизгивая и завывая, хватаются за животы. Кто-то вообще сполз с кровати, согнулся к коленям, упёрся головой в пол. Зрелище! Камасутра! Все тыкают пальцем на стену и хохочут до икоты, до истерики, не в силах сказать ни слова. Там, над Сявиной кроватью, где они всё это время сидели, во всю богатырскую ширь ветвились гигантские рога. Одни на всех…

Креатив

Новогодняя кампания – штука суетная. Артистам надо успеть заработать все деньги, которые им посылает судьба. Эти дни год кормят. Недаром среди артистов бытует анекдот: «Одному из наших коллег приходит контракт из Голливуда. Деньги шальные! Он отказывается, аргументирует: „Они там что с ума посходили! У меня – ёлки!“».

Именно в эти дни, а точнее 31 декабря, пригласили нас выступить в одном из подмосковных пансионатов. Гонорар был приличным, поэтому мы согласились встретить Новый год вне дома. Жизнь артистов она такая.

Приехали, распаковались, подготовили реквизит, ждём своего выхода. Работать предстояло в зале ресторана, где накрыты столы, висят шары и новогодние гирлянды. Там стоит гвалт, грохочет музыка, дым коромыслом. Кто-то вовсю провожает год уходящий, кто-то уже встречает год грядущий, уткнувшись лицом в тарелку. Видимо, гуляют люди уже не первый час. Мы в напряжении: как работать? Все наши номера «интерактивные», то есть в них задействованы зрители, а публика ещё та! Первая мысль – отказаться. Но столько ехали! Приехали.

Тут является к нам Гранд-дама. В прямом смысле. Высоченный парик в завитушках времён Екатерины Великой, похожий на белоснежную ёлку. Шуршащее платье, ширины необъятной, той же эпохи. Властные жесты, испепеляющий взгляд, командный голос, не терпящий возражений.

– Я режиссёр-постановщик сегодняшнего мероприятия. Быстро надевайте вот эти костюмы, парики! Вам, женщина, – тычет она пальцем в грудь моей жены, – вот это платье. Оно, правда, чуть великовато, но другого в костюмерной театра не было. Ничего, как-нибудь справитесь. Вам, молодой человек (хм, я минимум вдвое старше этой мадам), – ткнула она мою грудь указательным перстом, – вот этот камзол. Кажется, Ваш размерчик. Та-ак! Паричок! – Она вытряхнула из картонной коробки что-то кучерявое, грязновато-белое с голубым отливом, напоминающее скальп Мальвины. – Сверху на него наденете треуголку. В руки возьмёте этот посох, или как там его называют. Будете мажордомом! Когда скажу, станете объявлять подачу блюд. Их будут под музыку торжественно выносить официанты. Финальная наша фишка – жареные перепела!

Я опешил. Никакого договора о дополнительной работе не было. Какой мажордом! Какой камзол с паричком! Я – жонглёр! Моё дело кольца бросать, с людьми перекидываться, ну там ещё тарелки с ними крутить. Как это делать в парике и с посохом – я не представлял. Да и представлять не собирался! Скорее отработать и домой!

– Здесь парадом командую я! – грозно сверкнула она очами. – Я студентка второго курса ГИТИСа! Это мой креатив! Мероприятие придумано мной как петровская ассамблея. Вы будете делать то, что я скажу!

Пришлось грозной царице сдержанно, без употребления крепких слов эпохи современной объяснить свою позицию в искусстве. Не менее сдержанно изложить исходя из жизненного опыта, ЧТО я думаю об ассамблее и студентах «второго курса», которые, как правило, в этот период обучения – все сплошь Мейерхольды, Таировы и Станиславские.

Вдруг в зале что-то загрохотало, зазвенело, раздались женские визги. Все бросились туда. Первый креатив второкурсницы, похоже, не удался. Несколько минут назад она приказала сдвинуть все столы в один ряд, как это было когда-то на ассамблеях у Великого Петра. Люди, заплатившие немалые деньги, чтобы встретить Новый год в собственных компаниях, наотрез отказывались сидеть бок о бок с незнакомыми. Возникли стихийные скандалы, плавно и логично перешедшие в мордобой. Прибежала охрана. Кое-как угомонились. Под весёлую музыку и перлы перепуганного ведущего столы снова распихали по всему ресторану и кое-как расселись. Чтобы успокоить нервы, конфликтующие стороны мигом осушили графинчики, многообещающе переглядываясь друг с другом. Новогодний градус рос не только на улице…

Наша «Екатерина Великая», императрица второго курса, мадам внушительных, если не сказать великих, форм и обладательница грудного контральто, объявляла подачу блюд, ударяя в пол царским жезлом, каждый раз глядя на меня победительницей: на этом месте мог быть ты, такую роль профукал!.. Официанты с минорными лицами гусиным клином тянулись по залу на смену блюд и приборов. Они то и дело чертыхались «дурацкой затее», потому что кто-то уже давно ждал закуски, пьяно матерился и крыл обслугу на чём свет держится. Иные так же без стеснения посылали «гарсонов», которые пытались убрать со стола ещё недоеденное. Ну никак «ассамблея» не хотела подчиняться сценарию. Это была стихия.