Владимир Кулаков – Сердце в опилках (страница 26)
…Когда все разошлись по домам и дела были закончены, молодой служащий со своим наставником, как всегда, пили чай с сухарями, беседовали, обсуждали прожитый день.
Про школу Пашка не говорил, тянул до последнего, долго не зная как начать разговор.
— Захарыч! — наконец решился он. — Тут вот какое дело… В понедельник педсовет в школе. Учителя просили придти моих… — Павлик замялся — родителей…
Пауза в разговоре затянулась. Захарыч продолжал жевать давно проглоченный сухарь, не поднимая глаз. Пашка смотрел на сутулые плечи старика, которые напряглись, словно ожидая чего-то…
Волна нежности накатила на паренька, он задохнулся на секунду, сглотнул подступивший комок и тихо, но внятно, произнёс:
— Кроме тебя, выходит, у меня никого и нет!..
Захарыч медленно поднял голову и замер. Он сидел несколько секунд словно парализованный. Его глаза то и дело меняли цвет: то их небесную синеву вдруг размывала утренняя роса, то наоборот — сгущала тёмная синь глубоких донских омутов…
Старик зашарил по карманам. Достал табак, положил назад, скомкал курительную бумагу, вместо того, чтобы свернуть самокрутку…
Он сам, в юности потерявший родителей и нахлебавшийся сиротского лиха, понимал — чего стоило молоденькому парню произнести эти слова. На морщинистом, густо поросшем седой щетиной лице, пробежала судорога.
Захарыч встал во весь свой немаленький рост, распрямил плечи, играя желваками подошёл к Пашке. Долго на него смотрел, словно видел впервые, потом погладил по плечу и, сипя от волнения, пообещал:
— Пойду! Конечно пойду! Обязательно пойду! А как же!.. — и вышел из шорной, столкнувшись плечом с широченным дверным проёмом ворот конюшни…
…Захарыч не сразу понял, что сидит на пыльном барьере манежа в тёмном зрительном зале, частично освещённом только ночными лампочками кулис.
— Электрик загулял, дежурный свет в манеже не включил! — отметил про себя непорядок старый берейтор.
Мысли его летали, как мошкара над лампочкой. Он в который раз в памяти прокручивал себе Пашкино вымученно улыбающееся лицо и его нерешительный голос: …кроме тебя у меня никого и нет!..
— А у меня?.. — спросил себя в слух Захарыч. И замелькали перед ним в темноте зрительного зала картины «немого синематографа», переходящие в «звуковое кино»…
В цирк попал с улицы. До этого чего только не было: и беспризорность, и голод, и побои. Не было главного — дома и родителей…
Позже — шальная молодость, когда всё ни по чём: репетиции по многу часов, дежурство на конюшне, строгость Али-Бека. Молодые лица ребят, с кем прямо с манежа московского цирка, на своих же цирковых лошадях, ушли на фронт. Сколько потом гранёных стаканчиков было накрыто чёрным хлебом в гардеробных цирков! Болело всё и у всех, — были пробиты сердца не только павших…
До войны жениться не успел. В эскадроне встретил свою позднюю как осень, и короткую как волшебный сон перед боем, любовь. Надя… Она и сейчас, в сумерках циркового зала, как живая стояла перед глазами старого берейтора. В сорок третьем она тащила его на себе оглушённого и придавленного лошадью. Две пули навылет, контузия и сломанная нога. Здоровенного казака хрупкая «медсестричка с косичкой» — как её прозвали в эскадроне, тащила на себе с полкилометра до своих. Стрельцова тошнило, он стонал, метался, то приходя в себя, то вырываясь из рук санитарки. Как он оказался у своих не помнил. В памяти остались только умоляющие глаза-смешинки и школьные косички…
Из-за той контузии он так и не смог вернуться на манеж — кружилась голова и наступала потеря ориентации. Но цирк не отпустил. После войны он стал берейтором…
Ранение отняло здоровье, но подарило Надю. После госпиталя была полковая свадьба. Заздравные тосты были однообразны: «За победу!», «Дожить до победы!»
Брачное свидетельство подписали комполка, комиссар, командир эскадрона и взводный. Венчали этот документ подписи Нади и Захарыча.
А через два месяца молодой жены Стрельцова не стало. Осколком мины были убиты сразу две жизни: одна полная сил и надежд, другая только зарождающаяся. Так Никита Захарович Стрельцов не стал в своей жизни ни отцом ни счастливым мужем.
От мимолётного счастья остался привкус горечи, да пожелтевший от времени листок с выцветшей голубой печатью…
С тех пор Захарыч ни разу не любил и не женился. Всю свою нерастраченную нежность и ласку он дарил животным. Они ему, в свою очередь, отвечали тем же. И вот теперь судьба дарила ему ещё раз, что-то неведомое, забытое, но уже ставшее дорогим и необходимым.
Только сейчас Захарыч обратил внимание, что тискает и прижимает к себе поднятую по пути на манеж, оставленную униформистами метлу. Чертыхнувшись, он глубоко вздохнул и пару раз махнул метлой по репетиционному ковру. Пыль джином взвилась вверх, очертив, как на экране, квадрат плохо освещённого форганга. Там молча стоял Пашка Жарких…
Глава двадцать девятая
Когда Захарыч вышел из шорной все, кто были рядом, ахнули. Стрельцов был гладко выбрит, на нём ладно сидел серый в полоску костюм, на ногах матово поблескивали новые туфли. Благородный запах «тройного» одеколона разносился по всей конюшне.
На груди Захарыча, к всеобщему удивлению, позвякивали десятка полтора боевых наград. Никто в цирке не подозревал о таком героическом прошлом гвардии старшины кавалерийского полка, а он сам никогда об этом не рассказывал.
Под удивлёнными возгласами и расспросами Никита Захарович смущался, часто поправляя душивший его старомодный галстук, топтался на месте, как застоявшийся конь.
Павлик, поражённый, не мигая, смотрел на своего наставника широко открыв рот. Все его слова застряли в горле, теперь толкались там, силясь каждое прорваться первым, но вылетали только междометия и ещё что-то неопределённое. Пашка впервые удержался от шуток и острот. «Его Захарыч» остался где-то там, в шорной. Перед ним стоял Никита Захарович Стрельцов — боевой командир кавалерийского разведдозора.
— Ну, я пойду, что ли? — продолжая смущаться такому вниманию, пробормотал Захарыч, — А то ещё опоздаю — педсовет всё-таки, дисциплина!..
Он повернулся и медленно пошёл, унося с собой крепкий запах одеколона, своё прошлое и позвякивающих немых свидетелей боевых подвигов тех огненных лет…
…Анна Александровна встретила Захарыча радостно, с почтительностью и нескрываемым удивлением. Педагоги в учительской его тоже рассматривали, как доисторическое ископаемое: «циркач», награды, стойкий запах лошадей, давно вышедший из моды «тройной», детское смущение крепкого старика, его ручищи — всё это вызывало в них смешанные чувства, как если бы сейчас перед ними оказался какой-нибудь переодетый в современное рыцарь из средней эпохи или княжич-воин древней Руси.
Стрельцов совсем потерялся от такого внимания. Он то и дело поправлял галстук, потел, пил предложенную воду, покряхтывал и прятал глаза. Вёл себя так, словно его собирались ругать всем педсоветом.
Анна Александровна взяла слово:
— Уважаемый Никита Захарович! Мы поздравляем Вас с замечательным внуком! — учительница тоже волновалась перед этим заслуженным человеком, теребила платочек, то и дело листала классный журнал, стараясь ничего не упустить. Все её заготовленные слова куда-то улетучились с появлением этого необычного старика. — Это удивительный мальчик, мы таких редко встречаем: способный, дисциплинированный, воспитанный!.. — Анна Александровна никак не могла найти нужных слов, злилась на себя за банальность сказанного. Педагоги дружно поддакивали, кивая головами. Вдруг Пашкина учительница всхлипнула и открыла его тетрадь с сочинением.
— Ой! Посмотрите, что он написал о Вас по теме: «Что такое любовь?..»
Захарыч открыл тетрадь бережно, словно великую ценность. Голубая обложка трепетала в его руках крылом мотылька. Он силился вдуматься в смысл написанного и никак не мог сосредоточиться пока не прочитал своё имя. Он словно услышал Пашкин голос. В сочинении тот называл Захарыча дедом, родным человеком, учителем, дарящим не только животным, но и людям самое ценное на земле — Любовь! И так у Пашки стройно всё получалось, что Захарыч удивился — откуда у молодого парня такой грамотный язык и понимание жизни? Но самое главное, что ударило в сердце, — Пашка то и дело называл Захарыча — «мой дед!..»
Учителя что-то громко и дружно советовали по поводу окончания Пашкой школы год за два, дальнейшее поступление в институты гуманитарного профиля. Сетовали на отставания в «точных» науках. И всё время хвалили, хвалили!..
…Захарыч шёл по улице глупо улыбаясь и часто похихикивая. Мир ликовал бездонным синим небом, которое вдруг захотелось обнять. Стрельцов, как пацан, поддал ногой собранную кучку жёлтых листьев. Другую схватил в охапку и подбросил вверх. Осень салютом осыпала его с головы до ног. Теперь листья лежали на плечах старого солдата золотыми генеральскими погонами. Медали звякали в ритм движений медным парадным маршем.
— Я его дед! Я его дед! — радостно напевал он только что придуманную песню с каким-то непонятным мотивом и постоянно повторяющимися, одними и теми же, словами. Захарыч с затаённой радостью прикоснулся к пиджаку, где во внутреннем кармане, напротив сердца, сложенная вдвое, лежала драгоценная тетрадка с Пашкиным сочинением. Учителя подарили её «родному деду» на память.