Владимир Кулаков – Сердце в опилках (страница 25)

…Жизнь вошла в своё привычное русло, как река после бурного весеннего разлива. Неожиданны в нашей житейской повседневности ненастья, ураганы и землетрясения. Нежданны-негаданны и животворящие лучи солнца, однажды озаряющие судьбу и смысл происходящего. Спасение часто приходит оттуда, откуда его и не ждёшь. Тем и хороша наша жизнь…

Смыкова, после просмотра, поставили на программу. Директору, за самоуправство, «поставили на вид». Аркадий Андреевич попытался, было, бурно сопротивляться решению руководства «Союзгосцирка», но те, по секрету, сообщили, что его скоро переведут в управление культуры, а там и до министерства — шаг, так что — не стоит «поднимать волну».

Директор с виду успокоился, стал ждать, когда закончатся гастроли этой «дурацкой» программы. А ждать он умел…

В случайных разговорах о Смыкове, он величал того не иначе как — «дутая звезда», при этом обязательно обрисовывал руками широкую окружность, намекая на габариты клоуна. Директору было невдомёк, что тем самым он рисует прежде всего себя…

Программу, наконец-то, перестало «штормить». За кулисами снова «включился свет». На манеже своим чередом шли репетиции и представления. В зрительном зале вновь не было свободных мест…

Время, словно гадая себе на счастье, срывало с настенного календаря листки…

…Осень основательно вступила в свои права. По утрам изо рта шёл пар, пощипывало крылья носа. Пришибленные первыми морозцами жёлтые листья жались друг к другу, но не сдавались. Клёны усыпали бульвары своими жёлтыми ладошками. Днём солнце отогревало землю и небо. Река, что текла рядом с цирком курилась паром. Оттаявшие тучи в безбрежном тёмно-синем небе радостно гонялись друг за другом. Ветер на бульварах дурачился с собранной дворниками опавшей листвой. Желто-оранжевые кучи лежали повсюду, словно свернувшиеся в клубок уснувшие лисицы. Ветер теребил их, будто хотел разбудить…

Программа, отработав свой положенный срок, постепенно готовилась к окончанию гастролей. Можно было видеть, как кто-то упаковывал репетиционный реквизит, он теперь был не нужен. Из гостиницы постепенно приносились лишние вещи. Упаковочные ящики и контейнеры с распахнутыми дверцами всё чаще стали появляться за кулисами, где копошились участники программы. Всё чаще голос инспектора манежа напоминал, чтобы не загромождали проходы кулис «барахлом» и чтобы следили за установленным порядком.

У всех было «чемоданное» настроение, — этакий переездной «зуд», который появляется у артистов цирка за неделю-другую до окончания гастролей. Начали обсуждаться первые присланные разнарядки из Главка. Кто-то радовался предстоящим гастролям в новых городах, иные недовольно роптали, мол, «в третий раз едем в эту глушь», остальные ждали распоряжений, как счастливых лотерейных билетов. По присланным распоряжениям из Москвы, по названиям городов, пытались угадать отношение к себе начальства. Дружно поругивали Главк за нерасторопность, за нелогичность в планировании маршрутов, за всё! Даже за то, что он есть…

— Засиделись в этом городе, за три месяца вещами обросли, упаковываться замучаемся! — ворчал Захарыч. — Обычно в городе работаешь месяц-полтора и переезд. Правда в Москве и Питере — там вообще полгода. Вот где привыкаешь, словно врастаешь в землю! Потом задницу не оторвать!..

Для Пашки это был первый гастрольный город. Выступлениям и дням, прожитым здесь казалось, не будет конца. Но колесо жизни неустанно вращалось, оставляя глубокие следы на извилистых дорогах планеты, лицах и судьбах людей…

На молодого парня тоже напала какая-то безотчётная то ли хандра, то ли озабоченность предстоящим переездом. Что-то неосознаное, подспудное, беспокоило, волновало сердце. Пашка вдруг заметил, что рассматривает людей и закулисье, словно видит это в первый раз. Всё стало острее, весомее, значимее…

— Привыкай! — попытался ответить Захарыч на вопрос своего помощника, что с ним происходит. — Хотя, хм, я так к этому и не привык. Каждый раз рву себе сердце, уезжая из очередного города, словно прощаюсь навсегда… Собственно, так оно и есть. Даже, если и приедешь сюда ещё раз — всё будет по-другому, лучше-хуже, не важно, — не так!.. Ничего, парень, не повторяется. Надо ценить каждую секунду этой жизни! — Захарыч задумался, похлопал по карманам в поисках табака, как он это обычно делал в волнительные минуты, забыл чего хотел, вздохнул, и продолжил:

— Ты только вслушайся в слова: «С началом!», «С окончанием!»…

В первом случае — впереди жизнь, надежда. Во втором… — Захарыч не договорил, вяло махнул рукой. — Не люблю я этого слова… Хорошо, если программа переезжает целиком, но в основном — кто куда. У каждого свой путь, своя жизнь. Бывает, Пашка, что больше и не встретишься с понравившимся человеком, не поработаешь в одной программе. Никогда. Вот такая она — цирковая жизнь. Вроде и манеж круглый, а ничего не повторяется…

Глава двадцать восьмая

Пашка Жарких объявил в вечерней школе, что скоро уезжает…

Учился он легко, в охотку, немало удивляя педагогов, привыкших видеть совсем иное отношение к учёбе заводских парней и девчонок.

— В понедельник у нас педсовет. — подошла к своему девятикласснику Анна Александровна. — Ты бы не мог, Павел, пригласить своих родителей? Мы хотели поговорить о твоей дальнейшей судьбе. Ты прилично учишься и у тебя хорошие данные. Надо подумать о будущем.

Пашка нахмурился и опустил глаза. Что он мог сказать своей классной руководительнице, этой ещё совсем молодой женщине? Что он почти сирота, что толком не знает родительской ласки и тепла, и что её волнения — это, по существу, первая чья-то серьёзная забота о его судьбе! «Она, да ещё мой Захарыч!» — подумал Пашка. — «Захарыч!» — пришла спасительная мысль. «Ну, конечно же, Захарыч! Кто есть ещё родней и ближе!..»

Взгляд Пашки посветлел и он, улыбнувшись, сказал:

— Хорошо! У нас как раз в понедельник выходной в цирке, кто-нибудь придёт.

Пашка Жарких выбежал из школы. На душе было радостно и легко. Тёплый вечер заигрывал с жёлтыми фонарями, что склонили головы перед величием старинных домов. Ветер, пробежавшись по крышам, тихо напевал в арках проходных дворов. Сердце куда-то звало и шептало что-то на непонятном языке…

Пашке вдруг так захотелось увидеть Валентину, аж сжало сердце! Он остановился, выдохнул. На память пришли слова Захарыча: «…бывает, что больше и не встретишься с понравившимся человеком, не поработаешь в одной программе…»

Вечер как-то сразу померк, словно выключили фонари. Налетевший ветер полоснул по сердцу тоской и горьковатым запахом костра из осенних листьев, оставив саднящий ожог. С этой болью Пашка Жарких и появился в цирке…

Он рванул дверь служебного входа, торопливо прошагал коридором и… нос к носу столкнулся с Валентиной. Та после выступления уставшая и счастливая медленно шла, собираясь подняться на второй этаж в гримёрную. В её руках был роскошный букет. От неожиданности сердце парня несколько раз сделало кульбит. Он смотрел то на Валю, то на цветы, топчась на месте и не зная что сказать.

— Пашка! Я сегодня сделала двойное! С первого раза! — она счастливо засмеялась, чмокнула его в губы и исчезла.

— Алё, Ромео, у тебя ноги отрываются от пола, не улети, лонжы нет! — подошедший полётчик Женька хлопнул «счастливчика» по плечу и «полетел» догонять Валентину, их гримёрные были рядом.

Пашкин сердечный «ожог» перекочевал на губы. С глуповато-счастливым выражением лица он вошёл на конюшню…

— А, Ломоносов! — встретил его улыбкой Стрельцов. — Вижу, пятёрок наполучал во всю упряжку!..

Переодеваясь, он вновь и вновь переживал вкус Валиных губ — мягких, сладких, отнимающих волю… Снова и снова вспоминал, прокручивал в памяти подробности, улыбался. Требовалось сосредоточится на работе, но это как-то плохо получалось…

Наездники со свистом и гиканьем вылетали на манеж и возвращались обратно. Пашка автоматически выполнял команды Захарыча и джигитов:

— Готовьте Топаза!.. Алмаза примите!.. Захарыч, Янтаря ближе к форгангу!.. Ромео, не спи — замёрзнешь, Малахита разверни, сейчас он пойдёт… Разноголосица звучала в крутящемся калейдоскопе представления вперемешку с аплодисментами, конским топотом, темпераментной музыкой и щёлканьем арапника Казбека. Работа за кулисами шла в таком темпе, что казалось, если кто-то замешкается на мгновение, всё столкнётся, перепутается, превратится в хаос…

Пашка постепенно приходил в себя. Выступление номера подходило к концу. Вспомнилось обещание, данное учительнице. Он тайком взглянул на своего наставника.

— Мм-да-а, хм, этот всю школу распугает!.. — Пашка представил себе картину: его великовозрастный наставник в обществе интеллигентной и хрупкой классной руководительницы — космы Захарыча, его ручищи, не выветриваемый запах конюшни, старомодные галантные манеры с женщинами и его вечный детский трепет перед образованием. Пашка невольно тихо рассмеялся.

— А всё-таки он славный старикан! — как будто впервые увидел Стрельцова Павел. — Лучше его нет!

Пашка подмигнул старому берейтору и одарил того своей открытой солнечной улыбкой…

После работы полчаса водили за кулисами взмыленных лошадей, пока те остывали. Расседлав, снимали специальные бинты на их ногах, растирали, массируя, суставы. В благодарность за работу ахалтекинцев кормили резанной морковкой и водили, водили. В центре стоял Казбек и любовался своей шагающей «сокровищницей». Нет-нет он подходил к одному из скакунов, совал тому руку между передних ног и коротко командовал: «Домой!..» Коня уводили на конюшню. Если рука хоть чуть была влажной от конского пота, Казбек говорил: «Ещё…» Лошадь шла на очередной круг. Это был необходимый ритуал, незыблемое правило мастера и знатока лошадей…