Владимир Кулаков – Под куполом небес (страница 35)
За Веньку Света с Пашкой были спокойны. В его гостиничном номере всегда царила армейская чистота. Сам он слыл щёголем. Всегда модно одет, с неким шиком. Как ему удавалось так выглядеть на те копейки, что он получал за работу, ведал только он сам! Пашка со Светой, видя тягу Веньки к красивым вещам, дарили тому по любому поводу что-нибудь дорогое и модное. Особенно Венька любил обувь. У него её было вдоволь, и даже чуть больше. Он, как барышня, не мог удержаться, чтобы не купить что-нибудь понравившееся. Особенно обожал настоящую кожу. Мял её в руках, щупал, гладил, как дорогую игрушку. Однажды на Пашкин неосторожный вопрос с подколом Венька серьёзно ответил: «Я полжизни мечтал, что у меня когда-нибудь будут ботинки без стоптанных каблуков и дыр, которые не надо будет донашивать за двоюродным братом! Тот, кто голодал, долго не может наесться всласть… Вот так-то, Паша!»
Большой тайны в том, что Венька вдруг полюбил мужские одеколоны, лосьоны и дезодоранты, не было. От постоянной работы на конюшне запах лошадей впитывался в одежду и в тело невидимым клещом, заставляя непосвящённых воротить нос и удивлённо поглядывать на собеседника. Парфюм в этом немного помогал. Нужно было только грамотно его подобрать, иначе эффект был обратным – словно в навоз плеснули «Шанель». Венька с этим справлялся на отлично! Он был ежедневно тщательно выбрит, вещи отутюжены. Пашка ведал и эту сокровенную тайну своего друга. Причина была тоже банальной – Света…
Венька настолько шикарно выглядел, что его частенько принимали за именитого артиста. Однажды они пришли на вахту цирка вместе с Пашкой сразу после приезда. Венька, как всегда, блистал и благоухал. Пашка выглядел как… после переезда в коневозке. Веньку безоговорочно пропустили, почтительно улыбнулись. Пашку тормознули. Венька великодушно и небрежно кивнул на задержанного: «Этот со мной!..» Отойдя от вахты, Пашка пнул Веньку под зад: «Зараза!..» Ответ был веским и аргументированным: «Не надо выглядеть как чмо!..»
Особое место в истории гастролей в Курском цирке занял Фатеев. Это была притча во языцех. Уборщицы заходили к нему в гостиничный номер с опаской. У того был кавардак со свинарником вперемешку. Постель никогда не убиралась. Его нестиранные носки где только ни валялись. Он мог, не глядя, надеть их разными по цвету и так ходить несколько дней. Иногда два носка натянуть на одну ногу и искать второй для ноги необутой. В номере пирамидами Хеопса, Хефрена и Микерина высилось несметное количество книг. Они валялись на подоконнике, на кровати, под кроватью и даже в туалете. И все такие мудрёные!.. Серебряные шарики скомканной фольги от любимых плавленых сырков катались по номеру, как перекати-поле. Тут же валялись смятые пустые пачки из-под чая. Когда уборщицы заставали Фатеева дома и он заводил с ними разговор, те боязливо поглядывали на него, спешили побыстрее произвести уборку и сбежать от греха подальше. «Блаженный!» – закрепилось за Витькой прозвище среди женского персонала. Мужчины, те были категоричней – «Идиот!» Оказалась среди уборщиц одна сердобольная разведёнка средних лет. Женщина добрая, сердечная, одинокая. Звали её Елизавета Васильевна. Та окружила Витьку материнской заботой. Каждый день приносила чего-нибудь домашнего, вкусненького. Отстирала Витьку, отмыла, отогрела! «Он такой милый! Непонятно, о чём говорит, но так чудно́, складно!..» «Бедная Лиза!..» – лаконично констатировал Пашка…
…Всё в этой жизни имеет своё начало и конец. День отъезда пришёл неожиданно, как зима в декабре. Готовься не готовься – всё равно как снег на голову…
Сердце щемит от всего скоротечного. Но рядом живёт иное чувство – Радость! Впереди что-то неведомое и, определённо, – самое лучшее…
Люди прощаются в надежде встретиться снова. Когда это будет, и будет ли вообще, знает лишь Господь да цирковой Главк. Поэтому прощаются не торопясь, проникновенно, с чувством…
К Захарычу, Пашке, Веньке подходили артисты и служащие, обнимались, что-то говорили, присаживались «на дорожку». В основном вся эта отъезжающая программа ехала в Харьков. Лишь номера Ивановой и Жарких – в долгожданный Воронеж. Опять – расставания, расстояния, пути-дороги. Чтобы потом, когда-нибудь, где-нибудь, снова…
– Ну, Никита Захарович, прощай! – подошёл Витька Фатеев. Нащупал руку Захарыча, вложил в неё свою лодочкой. Ойкнул, почувствовав крепость ладони Стрельцова. – Э-эх, с кем теперь буду время коротать, чаи гонять?
– Ты, это, на заварку не налегай! Водичкой разбавляй, водичкой! Оно полезнее будет.
– Так кайфа нет! Не забирает, с водичкой-то!
– Не забирает его! Смотри, доиграешься, мозги спекутся!
– Однова живём!.. Вы, Никита Захарович, при желании могли бы стать выдающимся философом современности! Это я вам говорю – Виктор Фатеев!
Витька принял излюбленную позу древнеримского оратора. Подбоченился с надменным видом, откинул жиденькие патлы назад, покровительственно возложил свою худую руку на плечо Стрельцова. В замызганном рабочем комбинезоне это выглядело комично.
– У вас, уважаемый, парадоксальное мышление при наличии устойчивой нетривиальной логики.
Захарыч засопел, пожевал губами, не стерпел:
– Витька! Вот что ты за человек такой, хомут тебе в дышло! Что ж ты всё время выкобениваешься! Я догадываюсь, почему ты до сей поры не женат! Тебя, наверное, только козы и понимают с козлом Борькой! Вот ты меня сейчас похвалил или обругал?
– Восхитился!.. А если что-то и непонятно – так в этом и есть вся философия, как наука о непознаваемом и абстрактном, но вполне объяснимом с точки зрения формальной и не таковой логики.
Захарыч со вздохом обречённо махнул рукой, обнял на прощание Витьку, осенил того крестным знамением и напутствовал:
– Езжай, философ! Храни тебя Господь!..
Глава сорок третья
День выдался какой-то пустой… Погоняли лошадей, покормили. Вечером решили собраться на праздничный ужин. Сегодня Пашка подошёл к своему «совершеннолетию». Пока было время, он решил сбежать ото всех, чтобы побыть один на один со своими мыслями. Он не оставил давнюю привычку говорить с «умным человеком», бродя по улицам с закушенной губой. Это спасало от любопытных глаз – артикуляции не видно. Никто не скажет, что идёт какой-то сумасшедший и разговаривает сам с собой…
Пашка, пользуясь случаем, отмечал свой день рождения в тихом одиночестве. Знал, что потом они сядут за стол дружной компанией. Будут что-то говорить, смеяться, пить чай из Захарычевой «исиньки», на которую тот, затаив дыхание, до сей поры смотрел с восхищением и любовью. Света с Венькой выпьют красного сухого вина или Шампанского. Что-нибудь подарят на память. Это будет поздним вечером. А пока Пашке захотелось остаться одному хотя бы на несколько часов. На вопрос Светы «куда?» тот ответил: «Пройдусь…» Света Пашку понимала без слов, только кивнула…
Он бродил в густых сумерках по городу и задавал себе прямые вопросы: «Счастлив ли он? Зачем живёт? Имеет ли то, о чём мечталось и думалось?..»
Пашка вступил в такой возраст, когда люди часто задают себе подобные вопросы. Он стал одним из тех, кто искал смысл жизни, прислушивался к себе, к происходящему с ним, и не находил ответов. Даже не подозревая, что эти вопросы люди задают себе не одно столетие. Он уже прожил половину среднестатистической жизни людей. Ну, может быть, треть…
Пашка шёл и вспоминал детство. Там было всего намешано поровну – как горького, так и сладкого. Вспомнились нежные руки мамы, её тёплые объятия – надёжное убежище, когда ему, несмышлёнышу, было страшно. Он вдруг вспомнил, как она ему советовала: «Подуй на большой пальчик и всё пройдёт!..» Сколько он дул на него в те давние времена, когда оставался один в тёмном доме! Это когда мама лежала в больнице, а вечно пьяная тётка, как мёртвая – в глубоком запое!.. Таинственные тени шевелились в углах, готовые оттуда на него наброситься. Шорохи крались к нему угрожающе, с шипением. Страшно!.. И он дул, дул на большой пальчик, прячась в одеяло, чтобы не заплакать от страха, не закричать, не сойти с ума!..
Он снова словно услышал из прошлого голос мамы: «Всё пройдёт, сыночек! Нужно только ещё немного потерпеть…» И он терпел. Много лет подряд, пока не встретил Захарыча, его дорогого Захарыча, рядом с которым он вновь обрёл покой и надежду, чтобы однажды потерять их в объятиях Валентины… Нужно было терпеть снова… Был ли он счастлив с ней? Почти да. Она была его первой женщиной, женой. Он, как мужчина, познал, какой невероятной может быть женская плотская любовь! Немногие, как выяснится позже, знавали то, что подарила ему Валентина. Но он познал и то, что называется неверностью, изменой, предательством… За что? Ни за что. Просто так ей хотелось. Она это называла свободой личности. Вместо семейного счастья Валентина оставила в душе Пашки чёрную незаживающую дыру, которую немного, едва-едва, залатала Света. Со Светой было спокойно, уютно, надёжно. Но сердце тосковало по чему-то такому, чего, скорее всего, не было в этом мире…
Вспомнилась Варька! Пашка улыбнулся, даже невольно засмеялся. Вот в чьей любви он купался, как в тёплом море. Варька любила Пашку, как могут любить только собаки! Искренне, беззаветно, ничего не требуя взамен. Он ей отвечал взаимностью настолько, насколько может ответить собаке человек…