Владимир Кулаков – Под куполом небес (страница 32)
– Весь вечер на манеже клоуны-сатирики: Грошев и Жарких!.. Пух! Вас определённо ждёт успех!
– Ага! Клоуны – са
Глава тридцать девятая
Пашка с Венькой затарились продуктами по полной. Теперь, перегруженные, возвращались из магазина, едва волоча провизию во всех руках, которые у них отросли. Они то и дело отдыхали, рассуждали о бренности человека, его ненасытности, пище духовной и гастрономической. Зайдя на конюшню, они окончательно выдохлись и сделали финальный «перекур».
Из их шорной синеватым туманом вытягивался дым, густо пахнущий душистым самосадом. Слышались голоса – спокойный баритон Захарыча и высокий тенор Витьки Фатеева. Там шёл ожесточённый спор. Темы были, естественно, вселенскими – иначе мы не умеем да и не хотим. Чего размениваться на мелочи…
Витька был личностью уникальной! Высокий, худой, лысеющий. Ему было чуть за сорок, но он уже успел вкусить многие прелести этого мира в совокупности с плодами Бахуса. Он был человеком импульсивным, ищущим себя в этом мире и никак не находившим. В своё время он ухитрился отучиться в Рижской школе, готовившей сотрудников ОБХСС. Была когда-то такая организация, которую боялись, как огня. В Советском Союзе ходил анекдот: «У майора КГБ спрашивают, чем занимается его организация. Он отвечает: «Мы занимаемся людьми, которые недовольны государственным строем. А что, разве есть такие, которые довольны? Есть, но ими занимается ОБХСС!»
Витька, разочаровавшись в истинности намерений будущих доблестных работников Фемиды, ушёл с предпоследнего курса и поступил… в духовную семинарию. Через пару лет он вновь разочаровался, насмотревшись там на всякое. Забрал документы и поступил… в Московское государственное училище циркового и эстрадного искусства, где из него стали готовить то ли клоуна, то ли конферансье. К третьему курсу, осознав, что «всегда быть в маске» – судьба явно не его, ушёл и… поступил в Московский государственный университет на философский факультет. За год до окончания был отчислен за хроническую неуспеваемость, пререкание с деканами, полным несогласием с Кантом, Юнгом, Платоном и даже самим Сократом. Педагоги, в свою очередь, были в корне не согласны с его жизненной позицией и хроническим алкоголизмом. Теперь он был свободным художником с независимыми взглядами по любому вопросу, с изрядно вылинявшими длинными волосами на продолговатой голове и проблемной печенью. Из-за последнего обстоятельства он бросил пить и перешёл на крепкий чай, который в его исполнении больше напоминал чифир. Здесь, в Курске, они встретились с Захарычем и быстро поладили на почве чая. Витька вспомнил о цирке и теперь работал служащим по уходу за животными в номере с козами, за которыми убирал. Работник он был исправный, но «тошнотный», как охарактеризовала его руководительница номера. В свободные минуты Фатеев находил возможность пикироваться со Стрельцовым по любому поводу. Витька ухитрялся всегда занять противоположную позицию. Витиевато аргументировал, используя знания и умения, почерпнутые у своих сотоварищей философов. Говорил с людьми исключительно на «вы», что, несомненно, давало ему фору в любом споре.
– Я против того, чтобы писатель и читатель встречались в этой жизни вот так – нос к носу. Ну, представьте себе: вы стоите, курите, а мимо идёт писатель из магазина с авоськой. Странно! Так не бывает! Настоящие писатели – небожители! Они кушают амброзию и пьют нектар где-то, сидя на облаках, а не таскаются по гастрономам. А тут – невзрачно одетый, слегка небритый, угрюмый. Он не похож ни на свои строки, ни на своих литературных героев. Обычный человек из обычной пятиэтажки, живущий в крохотной двушке. Нет, так не бывает! Так не должно быть! В жизни писатель всё портит. Не буду я с ним здороваться! Пусть живёт на облаках…
Захарыч отвечал Фатееву, мол, писатель тоже человек. У него, как и у всех, может болеть горло или ещё чего-то там. На что Витька разразился эмоциональной тирадой с точки зрения психофона социума – то бишь общества, которое должно иметь настроение, мечту, сказку, если хотите – ложь и забвение, дабы окружающая действительность не разрушала сознание живущих рядом.
– Писатель – и нженер человеческих душ! Так утверждал Юрий Карлович Олеша. Писатель – Творец! Бог!
Пашка с Венькой не решались войти в шорную, где, судя по-всему, назревала кульминация сегодняшнего диспута. В словах многотерпеливого Захарыча уже слышались нотки раздражения. Была затронута трепетная тема для Стрельцова: вопросы веры, религии. Захарыч, до этого вяло сопротивлявшийся, вдруг посерьёзнел, стал говорить твёрдым голосом, пытаясь пресечь любую ересь Фатеева. Захарыч выразил несогласие с утверждением Витьки о ничтожестве человечества как такового. Начал было оформлять свою «концепцию», опираясь на известный постулат: «по образу и подобию». Витька только того и ждал! Вот он – его звёздный час! Вот он – вожделенный миг ораторского наслаждения! Фатеев перешёл в наступление. Он вскочил. Расправил узкие плечи. Ах, как он был хорош в эту минуту с кружкой дымящегося чифира в одной руке и другой, устремлённой к невидимой аудитории! Он стал вещать стене, увешанной конскими сбруями. Захарыч невольно обернулся, пытаясь определить адрес Витькиных перлов. Бесцветные водянистые глаза опального философа сверкали. Он отбрасывал остатки шевелюры назад широкими движениями и говорил, говорил. Перед ним была невидимая толпа, стадион, жаждущий его слова, да что там – грандиозный амфитеатр Флавиев – Колизей! А он, несомненно, – Цицерон!
– Люди ничтожны! Бог – вот, кто истинный Гений! Мы всего лишь жалкие подражатели, пытающиеся его творения воспроизвести в звуках, красках, в словах. Мы – это композиторы, художники, поэты-писатели! Чайковский, Моцарт, Караваджо, Кандинский, Толстой, Достоевский, Пушкин… Лучшие представители рода человеческого. Самые одарённые, коих – единицы! Что говорить об остальных. Масса безликих, одинаково рефлексирующих, но не умеющих выразить свои переживания и чувства. Все мы живём на планете Земля. Здесь и сейчас. Чувствуем, переживаем… Человек ничтожен! Даже те, кто безусловно одарены – в сего лишь компиляторы, плохие пересказчики трудов Бога, разжёвывающие его простые истины, выраженные в тонких стеблях цветка, в сполохах крыльев бабочки, в гигантских волнах океана и в недосягаемой бесконечности звёздного пространства. Самое страшное, что из всего рассказанного самим человеком мы ничего сами и не поняли, не осознали, не усвоили, открывая примитивные истины в каждом очередном поколении со дня сотворения мира! Кто же мы тогда? Для чего живём? Для чего существуем? Неужели всё новое – это всего лишь повторяющийся цикл смены поколений? Бессмысленный, тупой и однообразный!.. Где тогда смысл той самой жизни? Кто мы? Зачем мы? Это награда или кара Небесная? Что происходит? Кто ответит?.. ОН – молчит!.. – Витька в речевой патетике многозначительно сделал паузу, указав длинным крючковатым пальцем на серый потолок шорной. Захарыч невольно перевёл взгляд туда же.
– Мы говорим. Кто-то слушает. Внемлет. У кого-то – мимо. Все чего-то ждут, затаив дыхание… Нас волнуют запахи весны. Ароматы осени. Морозный воздух зимы. Сухие ветра лета. Все в предчувствии чего-то… Зачем? Что это? Э-то!.. Наверное, ровным счётом – ни-че-го!.. Всего лишь – по Образу и Подобию…
Захарыч не выдержал, вышел из прокуренной шорной со своим фирменным ругательством:
– Хомут тебе в дышло!..
Увидев стоящих в нерешительном ожидании Пашку и Веньку, словно жалуясь, обратился уже к ним.
– Весь мозг проел! И говорит, и говорит! Ни хрена не понятно, но так убедительно! Правильно, что его попёрли из философии! – Захарыч в сердцах повернулся к шорной, где всё ещё в позе римского императора продолжал стоять Витька. – Козам своим читай лекции, мыслитель! Сил моих больше нету!.. Иди к себе подобру-поздорову, от греха подальше! Дай проветрить мозги и шорную!..
Глава сороковая
В провинциальных городах России ещё жив особый уклад жизни. Этакая неторопливость во всём – в движениях, поступках, мыслях. Вокруг разлита вязкая нега, полудрёма. Если вдруг рядом, не дай бог, кто-то начнёт темпераментно махать руками, кричать, или пронесётся автомобиль, из окон которого станет взрываться басами дикая музыка, всё вокруг встрепенётся, удивится, лениво завозмущается. Во всяком случае, так покажется со стороны приезжему из столицы. Так казалось по первому впечатлению и Пашке со Светой, которые привыкли шагать по улицам быстро, энергично и целеустремлённо. Этим они невольно обращали на себя внимание. Однажды у них даже поинтересовались: «Что случилось? Нужна ли им помощь?» На что Пашка остроумно ответил: «Конечно, нужна! Приходите к нам в цирк на представление! Мы любим, когда полный зал!..»
Гостиница цирка, заурядная пятиэтажка из серого силикатного кирпича, устроилась во дворах, в пятнадцати минутах ходьбы от места работы. Вокруг неё росли нестройными рядами неухоженные деревья, на кронах которых ещё кое-где оставались листья, как жалкие пряди в некогда роскошной шевелюре пожилого дамского угодника. Давно не крашенный штакетник пытался оградить собой вытоптанные палисадники под окнами первого этажа. В нём зияли широкие дыры на радость местным кошкам. К заборам прилепились покосившиеся от времени деревянные сараи, гаражи из кирпича и ржавого металла. Здесь всё обрело свои места на века. На крышах этих построек толстым ковром лежали прошлогодние перегнившие листья, сверху жёлто-коричневым бутербродом улеглись новые. В прохладе осени всё затихло в ожидании первого снега и морозов. Из этих строений доносились божественные ароматы заготовленных солений: помидоров, огурцов, чеснока, квашеной капусты. Чувствовался свежий, землистый запах ссыпанной в недра погребов картошки, которой теперь хватит до следующего урожая. Когда открывалась та или иная дверь, на полках блестели стеклянными боками банки с компотами и прочей консервированной снедью. И запахи, запахи, запахи! Запахи осени вперемешку с запахами частных закромов российской глубинки…