Владимир Кулаков – Под куполом небес (страница 25)

Захарыч решил пройтись по уснувшему цирку, как он это делал не раз. Варька было засобиралась за ним.

– Куда, полуночница? А охранять кто будет? До́ма!..

Собака послушно улеглась на старый чепрак, служивший Варьке уютным местом вот уже столько лет. Она вильнула хвостом вслед Захарычу и тихо ласково рыкнула, мол, если что, я тут – зови!..

В этом цирке, как ни в каком другом, по ночам за кулисами и на манеже была темень, как в желудке у зулусов. Кто такие зулусы и почему у них в желудках так темно, Захарыч не знал, но само вычурное выражение ему нравилось.

– Всё экономим! И именно на своих желудках! Ноги тут поломаешь, голову свернёшь! Зря фонарь не взял! – ворчал старик, едва видя дорогу. За кулисами под потолком сиротливо горела одинокая лампочка неизвестной мощности. Она, запылённая временем, из последних сил напрягала свои вольфрамовые жилы, желая побыстрее сдохнуть, чем так жить в кромешной тьме…

Захарыч решил пройтись по кругу через фойе первого этажа. Сквозь стеклянные витрины со стороны улицы свет немного попадал внутрь ночного цирка. Он рождал видения и миражи. Причудливые ломаные тени-призраки пугали нагромождением буфетных стоек, а полуарки гардеробов для зрителей – рогатыми крючками вешалок…

Вдруг Захарыч увидел, как сквозь щель плохо прикрытой шторы бокового прохода что-то сверкнуло на манеже. Там в этот час должно быть темнее тёмного. Он шагнул в ту сторону. Сначала приоткрыл штору, а потом от неожиданности рот. «Это ещё что такое?!.. Ша́баш!..»

В центре манежа в белой ночной сорочке до пят с распущенными волосами стояла женщина. Вокруг неё магическим огненным кругом горели несколько десятков плоских свечей. Жаркие язычки шевелились в такт движениям ворожеи. Она что-то шептала, негромко вскрикивала, задирая голову вверх. По четырём сторонам света она разбрызгивала воду и сыпала что-то белое – в идимо, крупную соль. Под полупрозрачной тканью одежды, на просвет, угадывалось обнажённое молодое тело. В её широко открытых глазах маленькими пожарами вспыхивали отражения её желаний и надежд. Она прижала в отчаянии руки к груди и замерла, глядя вверх, в беспросветное никуда…

– Валентина!.. – В очередной раз ахнул старик. Он перекрестился сам и перекрестил её.

Захарыч подошёл к барьеру манежа.

– Остановись, дочка! Брось это дело!

Валентина вздрогнула, испуганно замерла. Услышав знакомый голос и увидев очертания с детства близкого ей человека, безвольно опустила руки, уронила восхитительно красивую голову на грудь.

Захарыч с трудом переступил барьер, вошёл в освещённый круг. В руке девушки была зажата фотография улыбающегося Пашки. Валентина прильнула к Захарычу, как потерявшийся ребёнок прижимается к отыскавшейся вдруг маме. Её тело сотрясали неслышные рыдания. Они, как бурная вода, готовы были снести плотину усилий её воли. Ещё мгновение, и она не выдержит, сорвётся в штопор, заголосит, как это делали в лихую годину все бабы на Руси.

– Люблю его! Люблю-у-у!.. – захлёбывалась она собственными словами. – Только его! Единственного! Что мне делать?.. Я схожу с ума!..

– Послушай, Валентина! Посмотри вверх! Над нашими головами цирковой купол. Он очень похож на купол церковный. Значит, здесь не должно быть места всякой нечисти! Мы с тобой тут, как на ладони у Господа! Не спрячешься! Тут как на исповеди – если и соврёшь, то разве что самому себе… К нему надо обращаться! – Захарыч показал пальцем в купол. – А не к темноте!.. Я был свидетелем, как тебя, малютку, крестили! В купель окунали!.. Что же ты творишь, душа твоя заблудшая! Сердцем нужно приворот делать, а не колдовствами всякими. Возьми у меня в шорной веник, размети эту гадость! Не губи свою душу окончательно…

– Дядя Захарыч! Мне жить нечем! Дышать! Моей опорой всегда был воздух! Он меня больше не держит! Я ни одного трюка не могу сделать в последнее время – лечу вниз, в сетку! Всё жду, когда пролечу мимо, чтобы это наконец закончилось раз и навсегда!..

– Ты о чём, девочка!.. Ты же – воздушная гимнастка! Вслушайся – воздушная! Не в воздухе суть этого слова, в – Душе!.. Ты к богу ближе, как никто! Опору ищи в вере! В любви! Только на них душа может опереться!

– Так любви у меня, как раз, и нет! Потеряла! Прокакала…

– Тебе лет-то всего – дитя! Всё ещё будет! Один хороший человек сказал: «Не под пустым небом живём!..» Там всё видят… Мы тут все живём под куполом небес… Пойдём, дочка! Нечего тут делать. Забирай одежду, накинь что-нибудь на себя, не май месяц…

Захарыч повёл Валентину в свою шорную. Варька, увидев Валентину, вильнула хвостом. Они знали друг друга много лет. В причудах людских дел Варька не разбиралась, но собачьим сердцем чувствовала, что к её Захарычу и Пашке эта девушка имеет отношение самое что ни на есть близкое, родственное, а значит – своя!..

– В гостиницу не ходи – ночь на дворе. Ложись вот на мой сундук. Не «Метрополь», конечно, не «Астория» – немного жестковато, но до утра продержишься. Дух тут ядрёный – сыромятиной пахнет. Ну ты цирковая, из опилок, для тебя это, что твоя «Шанель». Дверь не прикрывай, свежий воздух будет постоянно. А я на «сеновал» к своим лошадкам под бочок. На вот на сон грядущий чаёк тебе и сухари. Пашка к ним с юности прикипел!

При упоминании имени Пашки Валентину было снова «заморосило», но она человеком была мужественным, тут же взяла себя в руки.

– Спасибо, дядя Захарыч! Чаю попью, а вот сухари… Я вечером мучное не ем.

– Это не мучное, не поправишься. А вот подкрепиться тебе надо. Вспомни наши посиделки!..

У Валентины дёрнулось веко – она помнила всё!.. Особенно теперь, когда память всё чаще отправляла её в прошлое, как плохого боксёра жизнь – в нокаут…

Захарыч сообразил, что сказал лишнее, чем усугубил и без того, в прямом смысле, плачевное состояние бывшей жены его Пашки.

– Ладно, разберёшься… До завтра! Если у человека есть Завтра, значит есть Жизнь! А она всё управит, как надо! Спи! Пойду приберусь на манеже…

Глава тридцать вторая

На манеже шло вечернее представление. За стенами цирка творилось что-то невообразимое! Молнии над городом без конца вспарывали мятущееся небо, озаряя всё вокруг до мельчайших подробностей. Ужасающие раскаты грома придавливали к земле и плющили всех, кто не успел спрятаться в норы, под крыши или в укромные места. Один залп ещё не затих, как следующий, раскалывал небосвод, оглушал всё живое страшным грохотом, от которого в этот час не было спасения. Хотелось спрятаться, забиться в дальний угол тёмной кладовки, куда-нибудь под старые ватные одеяла, лишь бы не видеть и не слышать происходящего. Непрекращающаяся канонада у людей и животных рвала перепонки, словно в этот час все небесные барабаны, предвестники Апокалипсиса, объявили миру великую вселенскую тревогу.

Два могучих фронта встретились над головами землян и теперь выясняли отношения, кому из них быть. Сошлись две могучие силы, и борьба шла на уничтожение. Дождь хлестал улицы и дома, неся потоки воды по тротуарам и газонам, сметая всё на своём пути. Очередная молния ударила в центральный крест на куполе храма, что рядом с цирком. Дымящийся крест покосился, но устоял. Цирку тоже досталось. Следующий удар пришёлся по нему. Разряд в миллионы вольт с яростью вонзился в его самую высокую точку. Полетели искры на крыше, что-то полыхнуло, зашипело, и во всем здании погас свет. На купольной галерее, что над манежем, экстренно включилась система аварийного освещения от аккумуляторов. Зажглось несколько прожекторов. Свет был не очень ярким, но достаточным для того, чтобы оглядеться и покинуть манеж. Эта аварийная система была специально предусмотрена на случай, если выключится свет, а на манеже, например, хищники с дрессировщиком в клетке. Шансов у последнего не было бы никаких. Воздушным гимнастам в полной темноте тоже пришлось бы не сладко…

Инспектор манежа зычным голосом призвал всех к тишине, попросил оставаться на своих местах и ждать его последующих объявлений. Трубач шутливо наиграл фрагмент «Тёмная ночь…», чем изрядно повеселил зрителей. Ситуация была нештатная и тем самым забавная. Оркестр на «меди» попытался что-то там исполнить, заполняя затянувшуюся паузу. Те музыканты, кто был связан с электричеством, дурачась, изображали подыгровку, перебирая пальцами по потерявшим голос инструментам.

На конюшне Захарыч зажёг все фонари, благо у него имелся их целый арсенал. В батарейках тоже не было дефицита. Лошади уже стояли готовые к работе, нетерпеливо переминаясь в денниках. Здесь же – Светлана Иванова, тоже в полной «боевой». Её длинное чёрное платье в пол с коротким царским шлейфом сидело на ней как влитое, подчёркивая стройную талию и изящество фигуры. Чтобы не пачкать шлейф, Света обычно чуть приподнимала платье и крепила его на специальных зацепах. Перед выходом на манеж, у форганга, она приводила платье в надлежащий вид. Лишь однажды она забыла это проделать. В самый последний момент, услышав вопль Захарыча, шлейф занял своё место на полу. Смеялись потом долго, фантазируя, как бы это выглядело на манеже…

На конюшню вошёл инспектор и сказал, что первое отделение отменяется, о втором сообщит отдельно. «Город света пока не даёт». Света пошла переодеваться в гримёрку.

Она пробиралась в кромешной темноте, лишь на мгновение озаряемой через окна всполохами молний, после которых становилось ещё темней. Ориентировалась на гладкие перила и считала ступеньки.