Владимир Кулаков – Под куполом небес (страница 18)
Сказать, что Захарыч расстроился – ничего не сказать! Он держал осколки в руках, смотрел на них, и перед ним проносилась вся его цирковая жизнь. Особенно её начало. Сколько этот фарфоровый друг подарил ему тепла и ароматов в чёрные ночи одиночества и отчаяния! Сколько он спасал его в те дни, когда от голода сводило желудок, в котором, кроме горячей жижи, ничего не было. Когда же руки тянулись к бутылке со спиртным, на пути всегда вставал ОН, преграждая путь в невозвратное… Пятьдесят лет! Человеческая взрослая жизнь! И вот – конец!..
Захарыч дождался вечера, когда все разошлись. Он завернул осколки в ту же заветную тряпицу, которая много лет оберегала чайничек от неожиданных ударов судьбы в переездах, и вышел из цирка. Стрельцов обошёл здание, нашёл место на газоне, который зеленел под узкими окнами конюшни со стороны парка. Огляделся. В этот поздний час никого поблизости не было. Вырыл ямку походной сапёрной лопатой, которая числилась в его хозяйстве, и с горькими вздохами предал земле фарфоровые останки своего дорогого друга…
Потом он почти до утра не спал, всё курил в шорной свои самокрутки, вспоминал долгую жизнь, пока во рту не стало невыносимо сухо и горько от крепкого самосада. Его рука то и дело тянулась к пиале, но тут же безвольно падала на шершавые доски рабочего верстака – пиала была непривычно пуста…
Эту ночь и последующие дни, до приезда в Новосибирск Пашки, Захарыч обходился без чая. С первой же зарплаты он собирался прикупить себе новый заварной чайник. Надо было продолжать жить…
Глава двадцать вторая
…После работы Пашка всё никак не мог остыть. Он в очередной раз дышал, как загнанная лошадь, наклонясь к полу. Прихватило где-то в районе селезёнки. На манеже его кольца прилипали к мокрым рукам, как никогда. Он работал на жалких остатках сил, если таковые сегодня вообще имели место быть. На улице под сорок. А может и за…
– Ничего себе – сентябрь! Бархатный сезон, блин! Сдохнуть можно! Спасибо, Александр Николаевич, за «достоверную» информацию!.. – матюкнул он про себя всезнающего «куратора».
Ступеньки повидавшего виды циркового вагончика скрипнули под тяжестью Пашкиных шагов. Открывшаяся дверь дохнула плотной жарой изнутри. Все предметы в трейлере были раскалены, как сковородки в аду. Он не сразу вошёл. Отдышался, положил кольца на диван. Как здесь сегодня ночевать?
Пот градом катился по его шее и груди. Он едва снял с себя жонглёрский костюм. Тот лип к телу всеми фибрами своей тряпичными цирковой души и не хотел расставаться с хозяином. Сегодня было жарко до умопомрачения и в вагончике, и на манеже. Под обмякшей, провисшей тезой циркового шатра царил сущий ад! Не спасали ни потуги мощных ветродуев, ни сквозняк от приподнятой по периметру так называемой юбки шапито. Задранная кверху, она теперь беспардонно обнажала исподнее передвижного цирка – конструкцию зрительских рядов, уступами уходящих вниз к манежу, и накопившийся там мусор. Зрители, изнывая от жары, сидели, оглушённые парилкой, обмахивались веерами, рекламными буклетами программы и едва хлопали – не до того! Что уж говорить об артистах! Каково́ медведям в их шубах! А канатоходцам под куполом, где самое пекло!..
Пашка сходил в душ. Кое-как привёл себя в норму под струями чуть горьковатой, нагретой солнцем воды. Медленно, наслаждаясь реакцией тела на дуновения едва заметного ветерка, побрёл к себе в вагончик. Там вовсю трудился резиновыми лопастями древний вентилятор. Пашка повесил полотенце на крючок полки. Причесался. Вгляделся в своё отражение…
Он заметно устал за последние дни, осунулся. Ел мало. Ностальгия и апатия ели его самого – тоскливо тут… Где-то там, в прохладной России, ждали Света, Захарыч, Венька, Варька, лошади… Негромко вырвалось:
– Домой хочу!..
Он откинулся на спинку стула. Выдохнул. Собрался с силами.
– Ладно, тут осталось-то прозябать всего ничего…
На ум пришло созвучное «зябнуть».
– Да нет, Паша-друг, здесь не зябнуть-прозябать, а подыхать от жары!
Он потрогал своё, слегка заросшее щетиной, лицо. Бриться не хотелось никак! Это каждый раз было пыткой! После бритья под гримом всё щипало и горело от пота.
– Хм! Жара подыхает от жары! Смешно-о!.. – Пашка улыбнулся.
В дверь постучали.
– Входите! Плиз, вэлкам!
В дверном проёме стоял его мимолётный знакомый по посещению гробницы Хафиза Ширази. В его руках был пластиковый пакет и цветы. Он снял солнцезащитные очки.
– Ассалому алейкум, бародари шурави ман!
Пашка перевёл для себя основной смысл приветствия гостя: «Здравствуй, мой русский брат!» Невольно засуетился, судорожно завспоминал изысканные слова на фарси и дари, соответствующие моменту. Мозг, как иссушенный под яростным солнцем и песчаными бурями механизм, скрипнул своими сочленениями:
– Валейкум ассолом! Хурсандам ки шумо согу саломат астед! (Здравствуй! Рад тебя видеть в добром здравии!)
Стоящий в дверном проёме загадочно улыбнулся.
– Бисьер сол туро надида будам. Зиндагоният чихел? Хамма корхоят хуб аст? (Много лет не виделись. Как поживаешь? Все хорошо?).
– Худоба шукр! (Слава Всевышнему!)
Пашка, едва обсохший, снова вспотел от напряжения. Когда-то он сносно говорил на фарси. В начальных пределах, конечно. Сейчас его расплавившиеся от жары извилины ворочались, как переварившиеся макароны в кастрюле холостяка. Нужные слова сегодня вспоминались с трудом, как никогда. От переутомления на манеже и окружающего пекла язык не желал выделывать восточные лингвистические пируэты и такие же сальто-мортале. Вертлявая плоть, рождающая у людей слова, сейчас цеплялась за нёбо, лениво шевелилась между щеками, успевая лизнуть пересохшие губы. Пашка по слогам выговаривал слова, ошибался, снова повторял. Наконец он выдохся и сдался.
– Мебахшид! Извините! Больше не могу! Ничего сегодня не соображаю!..
Гость перешёл на русский.
– Может, я всё-таки войду?
– Ах, да, извините! Проходите, пожалуйста, присаживайтесь! – Пашка по-восточному приложил правую руку к груди в области сердца, затем указал на стул.
Гость протянул Пашке цветы.
– О! Большое спасибо! Бесяр ташаккур!
– Давненько не виделись, давненько…
– Ну, почему же! Если не ошибаюсь, всего-то неделю-полторы…
– Да нет, Жара-Паша́! Много больше – более десяти лет! Узнать меня трудно – тогда я был с бородой. А вот ты не изменился. Всё так же жонглируешь, любишь стихи великих персов.
Пашка наконец вспомнил, где он слышал эту ни на кого не похожую манеру говорить.
– Да ладно! Не может быть! – Пашка от удивления присел на стул. – Визи-ирь! То-то у меня было ощущение, что в прошлый раз…
Гость, перебив, поправил:
– «Визирь» – так переводится моё имя. Я, если помнишь – Вазир!..
Перед Пашкой запрыгали размытые временем картинки из прошлого: середина восьмидесятых, такая же нестерпимая удушающая жара, жёлтый туман пыльных дорог Афганистана. Угрюмые тёмно-песочного цвета скалы, таящие неожиданную смерть. Редкая «зелёнка». Равнодушное, высокое чужое небо. Звенящее всеми струнами, не отпускающее ни на секунду напряжение измученного сознания. И – он! Их сопровождающий, проводник, переводчик и непонятно кто ещё – то ли друг, то ли враг. Говорил всегда вкрадчиво, напевно, смотрел в глаза пристально, гипнотизируя. Доброты в этих непроницаемо-тёмных глазах не было. Не было и злобы. Пряталось в них что-то сокрытое, непонятное, недосягаемое для европейца…
Вазир огляделся. Посмотрел на Павла, словно видел его впервые. На лице гостя отобразилось что-то вроде кривой улыбки. Он кивнул на предплечье Павла.
– Не показывай никому свою татуировку! Тут этого могут не понять!..
Набитый на коже зажжённый факел и крупные буквы «ОКСВА» навязчиво бросались в глаза.
– Ограниченный Контингент Советских Войск в Афганистане! – Вазир с подчёркнутой иронией расшифровал гордую аббревиатуру. – Хм! Ограниченный!.. – Вазир сверкнул глазами и тут же спрятал эмоции. Его тихий вкрадчивый голос, завораживая и усыпляя, снова монотонно и по-восточному напевно зазвучал:
– Моё имя теперь другое… Нет покоя мне и моей земле! Сначала вы – русские! Против вас – моджахеды, американцы!.. С вами хоть всё ясно было – вы воевали «по понятиям». И понятно, на чьей стороне. Янки, как вы их зовёте – всегда исподтишка… Думаю, они скоро тоже ворвутся в мою страну, как голодные шакалы! Найдут повод. Хар че меймун зештар адаш биштар! «Чем страшнее обезьяна, тем она больше танцует!» – так говорят на востоке. Я был сначала вашим другом, потом врагом. Теперь я снова ваш друг. Теперь уже до конца. Определился, понял, что для моей родины важнее, коль всё так… Американцы – варвары! Хотя они так зовут нас с вами. Демократия! Враньё! Деньги – их Бог! Вот и вся демократия!.. Да, я работаю на вашу страну! Уже много лет. А значит, и на свою. Делаю всё, что могу…
Повисла пауза. Назойливой мухой монотонно гудел вентилятор, гоняя плотный жаркий воздух.
Пашка переваривал сказанное. Вспоминался разговор перед поездкой сюда с «куратором».
Недосказанное или иносказательное в том разговоре теперь постепенно вырисовывалось, как на фотокарточке в проявителе.
Вазир остановил свой взгляд на знакомом сборнике стихов Хафиза Ширази, который лежал на гримировальном столе. Безучастно взял томик в руки, погладил обложку. Задумчиво, на память, глядя Пашке в глаза, процитировал, словно эти строки касались его лично: